Кирилл Мамонтов 
Хронокорректоры

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=3564155
«Хронокорректоры»: Альфа-книга; Москва; 2012
ISBN 978-5-9922-1196-2
Аннотация

Чтобы спасти будущее, придется изменить прошлое. Чтобы отменить катастрофическую войну «за русское наследство» в начале двадцать четвертого века, нужно отменить Гражданскую войну в России в веке двадцатом. Выполнить это задание должны инженер из 2010 года и физик из 1981-го, давно страдающие навязчивой идеей оптимизировать отечественную историю.

Кирилл Мамонтов
Хронокорректоры

Глава 1
Мирный патриархальный город

Окруженный зоной свернутого пространства катер снизился в предрассветных сумерках, оставаясь невидимым для аборигенов. Карло выпрыгнул из люка, помахал рукой самому себе и сидевшей рядом Рагнаре, после чего сделал несколько шагов вдоль парковой аллеи. Люк затянулся, и только слабая воздушная волна подсказала, что машина набрала высоту.
Карло вел «оборотня» по темному парку, испытывая сильнейшее волнение, словно сам очутился в пугающем чужом мире. Похожий всплеск эмоций он переживал во время первой высадки на планеты Капеллы. Но там было иначе, а теперь он работает на Земле, которую совсем не знает, и выполняет миссию запредельной ответственности.
Несмотря на раннее утро, зеленое пятно в центре будущего мегаполиса не было безлюдным. Карло видел спящего на скамейке человека в рваном пиджаке, чуть дальше мрачный бородатый старик размахивал длинной палкой. «Помело», – подсказала встроенная память, и Карло понял: «Дворник».
– Позвольте вас приветствовать, – произнес он заученную формулу. – Будьте любезны, подскажите, в каком направлении расположен выход на городскую территорию.
– Спозаранок нажрался. – Загадочная реплика безусловно не содержала ответа на заданный вопрос, но была произнесена с несомненной завистью. – Вон там ворота.
Дворник указал рукоятью помела куда-то вбок. Поблагодарив, Карло нашел аллею, ведущую в указанную сторону, и вскоре, обогнув фонтан, действительно вышел к чугунным воротам. Мимо него, позванивая сигнализацией, прокатился транспортный агрегат, сочлененный из двух вагонов. Судя по токосъемнику на крыше и отсутствию запаха сгоревших углеводородов, это был трамвай или троллейбус. Впрочем, устройства с двигателями внутреннего сгорания тоже изредка передвигались, громко тарахтя, по узкой улице.
Перед воротами парка работали примитивные осветительные устройства, размещенные на столбах. Внимание космонавта привлек абориген, клеивший к деревянным стендам листы бумаги, покрытые типографскими значками. Очевидно, это были пресловутые газеты – статичные предшественницы интерактивных новостных лент. Согласно историческим хроникам, газеты погибнут в начале следующего века, не выдержав конкуренции с архаичной компьютерной сетью.
Приблизившись, Карло с интересом изучил свежий номер газеты, не без претензий названной «Правда». Как и следовало ожидать, текст был набран и распечатан старинной кириллицей, плохо отформатирован, а графические вставки имели отвратительное разрешение. Тем не менее, Карло понял, что попал в начало осени, причем до мировой войны остается от двух до четырех лет – в зависимости от того, которая из дат, найденных в исторических материалах, ближе к истине.
В газете говорилось о происках империалистических варваров, не желающих создавать систему коллективной безопасности. Команда ЦДКА сыграла вничью с «Динамо», самый лучший в мире самолет совершил рекордный перелет поперек Евразии, шахтеры Донбасса тоже поставили какой-то рекорд. Смысл большинства слов был понятен, однако полной картины не получилось. Немного добрых эмоций вызвал плохо напечатанный, но вполне остроумный шахматный этюд. Подумав недолго, Карло решил задачку и ностальгически заулыбался.
– Не отвлекайся, – нервно потребовала Рагнара. – Аборигены обращают на тебя внимание.
Отключив соединение с «оборотнем», Карло предположил:
– Выбранная нами одежда не гармонирует с местной модой.
– Поменяй дизайн!
– Вокруг слишком много аборигенов. Внезапное изменение внешнего вида может смутить примитивных людей.
Судя по карте, цель находилась на северо-востоке, и Карло направил зонд вдоль набережной. Хотя жили предки в полном варварстве, движение по городу организовали с умеренным рационализмом. Для транспортных средств была выделена лишь средняя часть улицы. Именно здесь были проложены рельсы, и над отведенной в распоряжение машин полосой раскинулась паутина электрических проводов. По краям улицы, примыкая к стенам домов, тянулась пешеходная дорожка, вроде широкой ступеньки, приподнятой над автомобильно-трамвайной дорогой.
В местах, где пересекались улицы, нередко стояли люди в униформе: белый китель, перетянутый сложной системой ремней, белая каска с козырьком, широкие синие штаны, заправленные в черные сапоги. Эти люди свистели в короткую черную трубку и виртуозно размахивали полосатой черно-белой палкой. Присмотревшись, оператор зонда пришел к заключению, что люди в униформе управляют транспортными потоками. Необходимость использования человека для исполнения подобных функций вызывала сомнения, поскольку нередко на тех же перекрестках были установлены световые плафоны. Вероятно, не все аборигены понимали простые красно-желто-зеленые сигналы либо не желали подчиняться сигналам в знак протеста против вторжения машинерии в общественную жизнь. Ничем иным не получалось объяснить присутствие военизированных стражей порядка. Базы данных подсказали, что полицейские во многих странах были вооружены.
В самом деле, сбоку на ремне висел футляр для древнего оружия – несмотря на сходство формы, Карло был уверен, что в футляре находится не бластер. Сканер «оборотня» обследовал оружие, подтвердив догадку оператора – полицейский был вооружен устройством, которое могло с дозвуковой скоростью метать на небольшое расстояние крохотные кусочки металла.
Карло невольно улыбнулся. Слабость оружия делала город мирным или, по крайней мере, не опасным. Он прибавил шагу, пересек улицу, мимоходом прочитав на прикрепленной к стене углового дома табличке название: Крымский Вал. Через несколько шагов Карло выяснил, что зонд идет по Крымской набережной.
Потеряв осторожность, он забыл, что беззаботная мимика оператора передается «оборотню», который в данный момент точно копировал его, Карло, внешность. На спутниках Урана или на Джулии это не имело бы значения, но в условиях обитаемой планеты любая ошибка вела к осложнениям. Старая женщина, державшая в руках большую плетеную корзину, тоже улыбнулась и неожиданно заговорила с зондом:
– Первый раз в Москве, наверное?
– Да, матушка, впервые здесь нахожусь, – после заминки неуверенно ответил Карло.
Спикер «оборотня» передал его голос, и женщина сказала доброжелательно:
– У вас там, наверное, жарко? Вы в горах живете или в пустыне?
Растерявшись, Карло снова замешкался, но дама словно и не нуждалась в его ответах, продолжила допрос. Женщину почему-то интересовали цены на сельскохозяйственные товары в непонятных местах, откуда, по ее мнению, приехал в столицу зонд активной разведки типа «Оборотень-Тайфун». Она также посоветовала гостю столицы побывать в заведениях под названием «выставка» и «метро», потом спросила, каким промыслом занят гость.
– Рыболовством увлекаюсь, – произнес Карло, подозревая, что допускает ошибку.
Удивленно поглядев на зонд, женщина поведала, что сын ее работает на консервном заводе в Астрахани.
– Он еще учится на рабфаке, – гордо сказала она. – Инженером станет через три года, если меньше будет по девкам мотаться. Он у меня парень…
Оборвав фразу на полуслове, женщина бросилась к остановившемуся рядом автобусу, растолкала сограждан и протиснулась в салон. Повторяя движения Карло, зонд помахал рукой уходящему транспортному агрегату. Люди далекого прошлого казались простыми и простодушными, а сам этот город выглядел милым патриархальным поселением.

Спустя полчаса в лабиринте переулков «оборотня» окружили три предка мужского пола. Взгляды парней сразу не понравились Карло – ему приходилось видеть подобный прищур, не суливший добрых последствий.
– Не спеши, басмач, – сказал небритый мужчина, лениво жевавший бумажную трубку, внутри которой дымился табак. – Холодно становится, мне бы твой халат пригодился.
Неприятное лицо говорившего украшали шрамы, будто острый предмет разрезал его крест-накрест, а затем врачи не провели регенерацию. Крепко взяв «оборотня» обеими руками за воротник, абориген сильно дернул. Разумеется, снять халат не удалось – одежда представляла собой часть зонда.
– Не снимается, – прокомментировал Карло, пытаясь понять, какую форму может принять этот инцидент. – Расступитесь, пожалуйста, и будьте любезны освободить пространство для моего прохождения.
За спиной загоготали два хриплых голоса. Нечто похожее случалось в университетском кампусе, и Карло вдруг понял, что даже в милом патриархальном обществе встречаются преступники. Только теперь он был не студентом, не смеющим ответить обнаглевшим бандитам. Никто не станет бить его лицом об дерево, никто не отчислит из храма науки за недостойно-грубое поведение, полицейские не кинут в камеру за нападение на троих прохожих, которые дадут согласованные показания. И вообще он находится в световой миллисекунде от места действия, а зонду приходилось усмирять хищников и пострашнее.
– Мужики, он не басмач, мать его!.. – озлобленно завизжал бандит, выплюнув бумажную трубку. – Это Джульбарс какой-то! Щас я с него шкуру срежу…
Обратная связь подсказала, что кто-то из зашедших со спины ударил «оборотня» в область шеи тяжелым металлическим предметом. Одновременно человек со шрамами выхватил острый – тоже металлический – предмет и ловко вонзил в грудь зонда. Клинок с натугой вошел в плотную массу наночастиц, не причинив разведчику планет заметных повреждений.
Наступал миг расплаты за прошлые унижения. В трех бандитах воплотились все бывшие враги – от подростков, колотивших маленького Карло за понравившуюся им игрушку или чтобы покрасоваться перед красивой девочкой, до профессоров и менеджеров, присваивавших его работы.
Повинуясь мысленным командам оператора, зонд ударил ногой назад, сломав колено бандиту, повторно заносившему обрезок трубы. Затем он боднул в переносицу гангстера со шрамами и одновременно, вывернув правую руку, воткнул сложенные «клювом» пальцы в горло третьего нападавшего. Двое за спиной, получив тяжелые травмы, потеряли мобильность, и Карло занялся вожаком банды.
Гангстер попытался еще раз применить острое лезвие, но зонд легко перехватил и сломал руку с оружием. Правонарушитель истерично заверещал:
– Ну погоди, гад, я тебя еще поймаю и выпотрошу!
Угроза рассмешила Карло, и зонд повторил мимику оператора, засмеявшись прямо в перекошенное лицо раненого бандита. Затем, отводя душу, Карло сжал удлинившимися пальцами «оборотня» затылок противника и несколько раз ударил об каменную стену ближайшего строения, ломая кости передней части черепа.
Где-то поблизости раздался женский визг:
– Ой, батюшки, что делается! Помогите, Федьку Креста бьют!
Визуальные сенсоры показали собиравшихся зрителей. Отбросив изувеченного хрипящего Федьку со шрамами, зонд одним прыжком преодолел десяток метров, упав на спину пытавшегося спастись бандита. Тот упорно полз, волоча перебитую ногу, но не выпускал из рук ржавую трубу.
– Как это неэтично – нападать со спины без предупреждения, – назидательно произнес Карло.
– Не тронь меня, – потребовал гангстер и без паузы неуместно пригрозил, замахиваясь трубой: – Поймаю – убью.
Через мгновение труба выпала из переломанной в двух местах руки. Следующий – в четверть силы – удар «оборотня» раздробил аборигену ребра правого бока. Третьего бандита Карло добивать не стал: сканер показывал, что тот уже мертв.
Собравшиеся жители древнего города возбужденно выкрикивали угрозы. Из этой мешанины модулированных звуков Карло сделал вывод, что пресловутый Федька пользовался в своем квартале определенной популярностью. Невнятные голоса требовали побить «душегуба», однако перейти от слов к делу никто не спешил. Вызывать полицию аборигены также не стали. Криминальный квартал, понял Карло, здесь тоже встречаются такие гнойники. Похоже, напрасно идеализировал он патриархальность города, которому предстояло стать мегаполисом.

Выбравшись из скопления лачуг, «оборотень» вышел на сравнительно широкую улицу. Здесь было много торговых объектов, по булыжной мостовой разъезжали конные упряжки, на стенной табличке Карло прочитал название: Полянка.
Повертев головой, он обнаружил поблизости мост, за которым были видны башни кирпичной крепости. Лучи восходящего солнца подсвечивали красные звезды на башнях. Это и была цель его путешествия – резиденция местных правителей.
С моста, по которому двигался зонд, открывался весьма эстетичный обзор речки, протекавшей по центру столицы. Безусловно, эта струя воды не могла сравниться с одетыми в оранжевый пенобетон набережными Амазонки, а тем более с могучим потоком, обнаруженным их экспедицией на дикой планете Ромео. Тем не менее, выглядели эти каменные берега вполне симпатично. По реке сновали весельные лодки, моторный кораблик тащил вверх по течению грузовую баржу.
Досадуя, что отвлекся на ерунду, оператор увеличил скорость «оборотня». Аборигены по-прежнему почти не обращали внимания на зонд, лишь редкие прохожие провожали взглядами бегущего коротышку в полосатом халате.
Оказавшись перед стеной, Карло в который уж раз мысленно возмутился беспечностью оставшихся на звездолете стратегов. Наивные технари, не понимавшие менталитет людей прошлого, искренне полагали, что войти в крепость будет легко и просто. Вопреки их ожиданиям ворота в стене были не просто заперты, но вдобавок охранялись вооруженными стражниками. Предложение трансформировать «оборотня» в птицу и перелететь над стеной мозговой центр отклонил из тех же соображений: не стоит травмировать психику предков.
– Применим эмпатизатор, – решила наконец Альтаира.
Между тем к воротам подкатил грузовой автомобиль. Водитель показал охранникам бумагу, и те открыли ворота, пропуская транспортное средство. Обрадованный Лантаниум воскликнул:
– Видел?! Внуши солдатам, что ты показал им такую же бумагу.
Идея представлялась разумной, поэтому Карло без опаски направил зонд к воротам. Стражник, вооруженный неуклюжим длинноствольным устройством, окликнул его на расстоянии десятка шагов:
– Стой. Куда идешь?
– Мне надо туда. – Карло показал на стену рукой «оборотня». – Очень важное сообщение.
Эмпатизатор внушил аборигену, что зонд показывает ему точно такую же бумагу, которую недавно предъявлял водитель транспортного средства. Охранник прочитал внедренный в его сознание текст, однако поступил непредсказуемо. Сделав два шага назад, он засмеялся и произнес весело:
– И где же автомобиль грузовой с продовольствием?
– Ты должен пропустить меня, – настойчиво потребовал Карло, прибавив интенсивность излучения.
Солдат пошатнулся, выронил оружие, но по-прежнему преграждал «оборотню» путь. Попытка пройти мимо полубесчувственного стражника не удалась – из деревянного строения возле ворот выбежали еще несколько одетых в униформу предков. Все они окружили зонд, наводя стволы разных видов оружия.

Решение не применять силу оказалось правильным: задача проникновения на объект была решена. Охрана привела «оборотня» в каменное здание, находящееся внутри крепости. Окна помещения были защищены металлическими решетками, а на стенах висели большие листы бумаги. Карло с интересом изучал неровные строки и цветные картинки, призывавшие воинов быть бдительными, тренировать мускулатуру для пользы военного дела, изучать единственно верную политическую теорию.
Один из сидевших за столом воинов осведомился:
– Кто вы такой? Зачем пытались проникнуть в Кремль?
– Я не басмач, – на всякий случай предупредил Карло.
– Никто вас и не считает басмачом. – Воин засмеялся. – Черты вашего лица совершенно не азиатские, хотя одежду вы сняли с какого-то дехканина. Расслышали мои вопросы или повторить?
– Слышал. Весьма надеюсь, что вы сумеете понять величайшую значимость проблемы. Постарайтесь очень серьезно выслушать меня и передать своим правителям, что люди далекого будущего предупреждают о катастрофе…
Воин перебил его:
– Вы владеете гипнозом? Что вы пытались внушить часовому?
– Это не гипноз. – Карло терял терпение, но старался говорить спокойно. – Устройство, которое вы видите перед собой в человеческом облике, может излучать различные волны…
– Какое устройство?
Кажется, ему все-таки удалось заинтересовать воина древности. Закрепляя предполагаемый успех, оператор произвел несколько трансформаций. Сверкающая полированным металлом человекообразная фигура заставила предков вздрогнуть. Последующие превращения в разных животных также произвели серьезное впечатление.
Вернув зонду человеческую внешность, Карло преобразовал халат и прочую одежду в точную копию униформы собеседника. Один из охранников упал на колени и принялся выполнять религиозный ритуал, изображая движениями пальцев подобие креста на верхней части своего тела. Христианство здесь еще распространено, мысленно удивился Карло и сказал:
– Как нетрудно было убедиться, вы разговариваете не с живым человеком, а с искусственным продуктом высоких технологий. Поскольку подобные создания невозможны для уровня цивилизации современной планеты Земля, вы должны поверить, что встретили посланца из далекого будущего.
Сидевший за столом абориген медленно убрал оружие в футляр и, запинаясь, осведомился:
– Короче говоря, ты – машина из будущего? Машина времени?
Не вдаваясь в терминологические диспуты, Карло в сжатой форме рассказал о грядущей катастрофе и повторил требование организовать ему встречу с высокопоставленными чиновниками либо влиятельными представителями научной общественности. Воин закивал и пообещал доложить по инстанции.
– Я могу ждать сколько угодно, – сказал оператор. – Действуйте спокойно и рационально, без лишней спешки.
– Да-да, вам придется подождать, – подтвердил охранник. – Вас отведут в зал ожиданий.
Под прицелом нескольких длинноствольных метательных приспособлений воины проводили «оборотня» в тесное помещение с толстыми каменными стенами и прочной решеткой в единственном окне. Дверь, изготовленная из деревянных деталей, была снабжена примитивным замком – вероятно, все сооружение замышлялось как подобие полицейских камер для задержанных правонарушителей. Разумеется, зонд легко проложил бы себе путь фотонным лучом, но сейчас в этом не было необходимости.

Сняв контактный шлем, Карло произнес усталым голосом:
– Зонд может ждать и без меня. Предлагаю перекусить и отдохнуть.
– Отдыхай, – сухо разрешила Рагнара, хотя Карло не нуждался в ее согласии. – Я не голодна.
Регулярные перемены настроения давно вошли в привычку всего экипажа, но Рагнара стала невыносимой прежде остальных. Не обращая внимания на ее мимику и ворчание, Карло запрограммировал синтезатор и получил заказ из трех блюд. Он и в самом деле проголодался, но ел без аппетита. Перед внутренним взором упорно вставали пейзажи мертвых планет – ядовитые океаны и радиоактивные кратеры Тритона, Титании, Нереиды, Путаны… и Земли. Покрытые грязью скелеты миллиардов людей, которые не смогут переселиться на ждущие их континенты Ромео и Джулии. Горы пепла на месте мегаполисов. Жалкие племена мутантов среди развалин. Охваченные негаснущими пожарами нефтяные месторождения Антарктиды…
Он поговорил со звездолетом, но не услышал новых идей. Все тупо ждали результатов «оборотня». Карло проверил обстановку на планете. Зонд сидел на койке, не меняя позы, но успел просканировать крепость и обнаружил большое здание, где сходились провода электрической связи. Вероятно, там и работали руководители государства. Если ожидание затянется, надо будет направить «оборотня» в это место. Возможно, удастся переговорить с людьми, способными понять предупреждение из будущего.
К его удивлению, предки действовали быстро. В каменный отсек зашел пожилой человек в униформе, украшенной нарукавными звездами. Присев на деревянный стул без спинки, воин назвался оперуполномоченным и комиссаром оперативного отдела, после чего задал неожиданный вопрос:
– Какие мысли возникают у вас при упоминании грибовидного облака?
– Ядерный взрыв, – машинально ответил Карло.
Выглядевший ошарашенным предок долго молчал, потом выбежал из каменного склепа. Сканеры зонда засекли его разговор по электрической проводной связи. Воин со звездами на рукавах передал кому-то слова пришельца из будущего, получил неразборчивое распоряжение, затем вернулся и продолжил деловую беседу.
– Вы имели в виду взрыв ядерной энергии?
– Разумеется.
– Речь идет об энергии разделения атомных ядер?
– Такие же столбы дыма и пыли возникают при взрыве на основе ядерного синтеза. При любых взрывах, приводящих к образованию плазменного шара.
Увлекшись объяснениями, Карло чуть не назвал другие реакции на более глубоких уровнях строения материи, но своевременно спохватился. Предки просто не могли знать о кварках, эльфах и других элементарных частицах.
– Допустим, – глубокомысленно процедил предок. – Катастрофа, про которую вы говорили начальнику караула, как-то связана с огненным шаром?
– Мы полагаем, что связана. По всей вероятности, было много таких огненных шаров. Посмотрите. – Карло включил проектор. – Так выглядел ваш город через три века. А теперь вы видите город спустя столетие. Мы не понимаем, что именно случилось, но…
Оператор на катере снова замолчал. В данный момент собеседник не способен был услышать его слова. Потрясенный оперуполномоченный, выпучив глаза, смотрел на яркие трехмерные изображения мегаполиса и городских руин.
– Что случилось? – прохрипел он, рванув воротник неудобной одежды. – Как… что вы сделали?
– Именно это я и пытаюсь вам объяснить. Постарайтесь найти человека, способного выслушать и понять рассказ о катастрофе.
Тяжело переводя дыхание, предок с трудом выговорил:
– Рассказывайте… мне… я передам…
– Не имеет смысла, – отрезал Карло. – Вы не способны запомнить слов, которые услышите. В крайнем случае, принесите звукозаписывающую машину или бумагу, на которой вы пишете.
Предок вышел, но вскоре вернулся с пачкой желтоватых прямоугольных листов. Рука зонда превратилась в печатающее устройство. «Оборотень» провел манипулятором по листу, и на бумаге появились четкие, отформатированные по обоим краям строчки текста, набранного доисторическим шрифтом «Гарамонд», 14-й кегль, через полтора интервала. Потребовалось не более двух минут, чтобы заполнить информацией девять страниц. Изложенных сведений предкам должно было хватить для общего понимания проблемы. Детали сообщим при второй встрече с вменяемыми чиновниками, если такие найдутся, подумал Карло.
У него возникла идея, показавшаяся полезной, но Лантаниум вдруг отдал приказ эвакуировать «оборотня» и возвращаться на борт.

Угрюмо рассматривая чекиста, вождь пустил облачко табачного дыма и переспросил:
– Во что превратился?
– Не могу объяснить, товарищ Сталин… – Голос оперативника нервно дрожал, словно бывалый сотрудник НКВД был готов забиться в истерике. – Вот он сидел передо мной, разговаривал… и вдруг как будто растаял… превратился в дым – густой, но не черный, а разноцветный, вроде перламутра… а потом этот клуб раскрашенного газа превратился в струю, а струя выползла через решетку наружу…
Ворошилов, скептически слушавший показания напуганного и сбитого с толку оперуполномоченного, добавил:
– Красноармейцы, охранявшие комендатуру, подтверждают его рассказ. Что-то вроде длинной разноцветной змеи выскользнуло из окна, превратилось в маленький самолет и быстро улетело.
– Этих красноармейцев надо будет основательно допросить, – сказал Молотов и спросил чекиста: – Можете что-нибудь добавить?
– Никак нет, товарищ председатель Совнаркома. Я просто растерялся, ничего не соображал… – Он осведомился с надеждой в голосе: – Может быть, я сошел с ума?
– Это вряд ли. – Ворошилов засмеялся. – Не бывает такого, чтобы несколько человек одновременно свихнулись и видели одинаковые галлюцинации. Идите, товарищ комиссар, и помните, что никому об этом происшествии рассказывать нельзя.
Когда чекист вышел, закрыв за собой дверь кабинета, Сталин рассеянно пролистал оставленное зондом сообщение и заговорил:
– Итак, прояснилась загадка грибовидного облака. С другой стороны, этот гость из будущего не упомянул прошлогоднего предшественника. Странная, нелогичная легенда – экипаж межзвездного корабля посылает к нам машину, этакого робота, как писатели называют… Управляют машиной издали, из космического аппарата… Почему тот, которого послали прошлым летом, пришел сам, а этот побоялся, машину вместо себя отправил?
– Исчезли они тоже по-разному, – напомнил Ворошилов. – Тот просто невидимым стал, а потом будто порыв ветра ударил.
Молотов кивнул, соглашаясь с наркомом обороны, затем озабоченно произнес:
– Однако, товарищи, вещают они приблизительно похожие пророчества. Катастрофа в далеком будущем, страшная война совсем скоро… И виновато во всех бедах вроде бы наше государство. Провокацией попахивает.
Делая глубокие затяжки, Сталин дошел до стоявшего в углу книжного шкафа, хмуро посмотрел на книгу «Машина времени» с дарственной надписью автора, неторопливо вернулся к столу и сказал:
– Нельзя отмахиваться от предупреждений, пусть даже сомнительных. Эти люди пользуются научно-техническими достижениями, каких не может быть в нашем времени. Будем думать, как правильно воспользоваться полученными сведениями.

Вернувшиеся из рейда к Земле вошли в операционный зал, где их ждали четверо.
– Что за идиотская манера менять планы в момент, когда наметился успех? – раздраженно спросил Карло. – Что еще вы придумали?
– Остынь, – посоветовала Кориандра, хотя по рангу отвечать полагалось бы Лантаниуму. – Предки владеют информацией, которой у них быть не может. Они спросили тебя про грибовидное облако, которого никто из живущих в это время не мог видеть.
Темпераментно взмахнув обеими руками, Рагнара выкрикнула:
– Ядерные взрывы начались примерно в это время!
– Через десять лет, – уточнил Бартольд. – Если они знают о форме облака, то получить это знание могли только из будущего.
Вероятно, лицо Карло приобрело не самое умное выражение. Альтаира, астрофизик и планетолог экспедиции, произнесла с обидной ухмылкой:
– Пропуская ненужные логические выкладки, объясняю суть: их уже посещали гости из будущего, причем это были не мы. – Затем, опередив раскрывшую рот Рагнару, она добавила: – Не спрашивай, кто послал гонца предкам. Мы не знаем.
Завязалась обычная перебранка, которую Лантаниум прервал сердитым окриком:
– Довольно самодеятельности! Мы возвращаемся во время, когда катастрофа еще не случилась.
– Мы обсуждали твою идею, – насмешливо сказала Кориандра. – И решили…
– Ваше решение было неправильным, – объявил начальник экспедиции. – Бартольд, старт.
Человек, сидевший у пульта Машины, нажал кнопки прежде, чем остальные успели начать очередную безрезультатную дискуссию. Накатили ставшие привычными ощущения легкой тошноты и потери ориентации – не сексуальной, но пространственной.
– Куда ты забросил нас, придурок? – осведомилась разъяренная Кориандра.
– Как и договаривались, полвека до катастрофы, – равнодушно поведал Бартольд, люто не переносивший ее выходки. – Вполне хватит времени, чтобы предупредить предков и принять меры… О дьявол!
Каменный шар, безусловно, когда-то был Землей. На сей факт указывали контуры океанических впадин. Однако теперь у планеты не было ни атмосферы, ни водной оболочки. Земля, на которую они попали, была еще более мертвой, чем та планета, которую они обнаружили, вернувшись из экспедиции на Капеллу.
После традиционных истерик и взаимных обвинений Карло привел двух «оборотней», которые скрутили и заперли в каютах самых невменяемых. В операционном зале кроме оператора зондов остались только Лантаниум и Альтаира.
– Неужели наше вмешательство так сильно изменило историю? – убитым голосом завыл Карло, залпом опрокинув стакан бренди.
– Успокойся, – брезгливо приказала Альтаира. – Бартольд выбыл надолго, но я запустила его знаменитые программы. Мы ни при чем, причина все та же. Похоже, кто-то другой пытается изменить историю. Их вмешательство приблизило катастрофу.
– Больше чем на полвека, – уточнил Лантаниум. – Это те придурки, которые прибыли раньше нас и проболтались о грибовидных облаках… Карло, тебе придется повторить попытку на более ранних точках оси времени.
– Бесполезно даже стараться… – Оператор помотал головой. – Мы не понимаем их, мы ничего не знаем и не сможем действовать рационально.
Короткую паузу прервала Альтаира. Врожденная способность к интригам странным образом помогала ей выдавать умные решения в сложных ситуациях. Однако на этот раз замысел Альтаиры смутил даже привычных к ее планам коллег.
– Если мы не можем договориться с людьми, жившими за четыреста лет до нашего времени… – Альтаира широко и приветливо улыбалась, что было недобрым признаком. – Пусть в прошлое отправится человек, родившийся на триста лет раньше меня. Ему будет легче договориться с варварами.
Потребовалось усилие, но мужчины оценили красоту идеи. На обсуждение деталей ушло не слишком много времени. Оставалось дождаться, когда успокоится Бартольд.
Ночью, на койке, поглаживая теряющую упругость грудь Альтаиры, Карло спросил, собирается ли она предупредить агента-предка, что где-то в прошлом работают другие существа, пытающиеся изменить историю. Альтаира сонно буркнула в ответ: дескать, не стоит понапрасну пугать агента. Тем более что пресловутого агента надо еще найти и хоть как-то подготовить к миссии. Если предок будет знать слишком много, то испугается и наделает глупостей.

Глава 2
Морская гвардия великой революции

В середине ноября на Балтике холодно и ветрено. От сырой стужи плохо защищали даже надетые под хилый ватник теплое белье и шерстяной свитер. Точнее, не свитер, а фуфайка. Вдобавок легкий катер мерзко раскачивался, повинуясь волнам и ветру. Бывалые моряки насмешливо посматривали на позеленевшего сухопутного новичка и громко вспоминали веселые примеры, как салаги блевали за борт, а то и прямо в кубрике.
Мучительность путешествия имела лишь одну положительную сторону: никто не приставал с расспросами. В таком состоянии Рома просто не способен был изложить подготовленную легенду, и бдительные борцы за революцию запросто разоблачили бы классово чуждого контрика.
Впрочем, нашелся среди братвы мягкосердечный ветеран. Добродушно прикрикнув на веселящуюся молодежь, поседевший бородач угостил Романа кислой капустой. Морская болезнь и вправду малость отступила, к тому же катер стало качать заметно слабее – наверное, остров прикрыл суденышко от ветра.
– Полегче стало, студент? – по-прежнему дружелюбно поинтересовался старый моряк. – По какой нужде в Кронштадт занесло?
– Дохтур, наверное, – предположил матрос помоложе. – Смотри, какие руки чистые, без мозолей. Ты как, дохтур, триппер лечить можешь?
На всякий случай – вдруг парень и вправду венерический – отодвинувшись от любознательного балтийца, Роман отправил в рот новую порцию капусты и пробормотал:
– Да нет, мужики, какой из меня доктор. Журналист я…
Не дожидаясь наводящих вопросов и симулируя слабость от приступа морской болезни, он поведал зазубренную биографию. Дескать, учился в Московском университете на филолога, водил знакомство с большевиками и левыми эсерами, писал листовки против самодержавия, прятал дома оружие. Весной четырнадцатого, когда провокатор охранки выдал их группу, получил пять лет ссылки в Туркестане, в Самарканде работал учителем и писал статейки в местные газеты. После Февраля вернулся в Москву, подвизался в разных газетенках, между делом отучился в школе прапорщиков, после Октября познакомился с балтийскими моряками, усмирявшими мятеж юнкеров, и решил записаться бойцом Красного революционного флота. Когда он рассказал, как профессор-астроном рассчитал правильные данные для пушечной стрельбы по Кремлю, матросы неожиданно закивали – оказывается, многие знали про этот эпизод московских событий.
Следующие полчаса Роман сыпал цитатами из ленинских статей, которые в студенческие годы конспектировал для семинаров по истории КПСС. Кажется, он сумел произвести на аудиторию неизгладимое впечатление, подробно разъяснив суть лозунгов о союзе пролетариата с беднейшим крестьянством, о Республике Советов как высшей форме народной власти, а также о диктатуре пролетариата как промежуточном периоде при переходе от социализма к коммунизму.
К концу путешествия вокруг него собрался небольшой кружок заинтересованных слушателей. Молодой – наверное, ровесник Ромы – парень в бушлате с кобурой на боку азартно спросил:
– А ты скажи, если так хорошо разбираешься… Ведь товарищ Карл Маркс точно говорил, что социалистическая революция должна произойти одновременно в нескольких самых развитых странах. Как же получилось, что… – Он замялся, видимо не сумев озвучить почти крамольные сомнения.
– Понял, товарищ, – засмеялся Роман. – Маркс написал об этом полвека назад, но с тех пор многое в мире изменилось. Как доказал Владимир Ильич Ленин в своей гениальной работе «Империализм, как высшая стадия капитализма», к началу нынешнего столетия капитализм вступил в последнюю стадию…
Он упомянул неравномерность развития загнивающего капитализма и ленинскую статью «О лозунге Соединенных Штатов Европы», где было сказано, что социалистическая революция не обязательно произойдет одновременно во всем мире, как полагал Карл Маркс, но может вначале произойти в одной, отдельно взятой стране. Затем победивший пролетариат поможет братьям по классу совершить революции в других странах. Роман также напомнил про выступление на Шестом съезде партии товарища Сталина, сказавшего, что именно Россия станет той первой, отдельно взятой страной.
– Лихо ты чешешь, – немного растерянно выдохнул парень с кобурой. – Навроде как много знаешь. Я бы так не смог.
Старый моряк, угощавший Рому капустой, хохотнул и, поглаживая седеющую бороду, проговорил с нескрываемой подначкой в голосе:
– Учись, комиссар. Вот настоящий грамотный человек. Не то что ты, деревня заволжская… – Все так же весело матрос обратился к Роману: – Революция – это ладно, царя и буржуев мы уже послали по матушке куда подальше. А что ваш брат большевик про войну думает?
Братва оживленно зашумела – безусловно, вопрос задевал всех за живое. Послышались голоса: дескать, хватай винтовки – и айда в деревню землю делить. Другие говорили: мол, надо фронт держать, а не то немцы разгонят мужиков окопных и всех перевешают. Кто-то напомнил, что те же большевики три года агитировали против войны и за поражение России. При этом все нетерпеливо смотрели на Рому, словно ждали от случайного знакомого вселенских откровений.
Проблема и в самом деле была непростой. В благополучном будущем, отделенном от революции многими десятилетиями, Роману порой казалось, что Ленин малость перегнул палку. Желать поражения своей, пусть даже с поганой властью, стране – это перебор. С другой стороны, в конце семидесятых тоже начались разговорчики: дескать, проиграть бы какую-нибудь войну, тогда легче будет погнать на хрен старикашек из Политбюро. Впрочем, недавно начавшаяся война в Афганистане явно не грозила поражением…
– Все просто, товарищи, – с воодушевлением провозгласил он, отбросив сомнения. – Большевики выступали против грабительской несправедливой войны, когда угнетатели заставляли трудящихся погибать за интересы заморского капитала. Теперь же наша задача – защитить завоевания революции, защитить народную власть пролетарской диктатуры, отразить натиск иностранных интервентов и внутренней контрреволюции…
– Офицеров перевешать! – подхватил парень, интересовавшийся лечением триппера. – И наших, и германских. А потом пойдем на дредноутах в Англию и всех тамошних офицеров на осинах вздернем! И всех образованных тоже на осину!
– Эх, Саня, дракун ты безголовый, – сердито повысил голос седой ветеран. – Балаболишь своим помелом, не подумавши. Офицеры, они разные. Вот сынок мой Коленька реальное училище закончил, в поручики выбился, теперь у большевиков отрядом командует. Его тоже повесишь, как офицера и вдобавок образованного?
– Ну что ты, Батя. – Саня заерзал. – Твой сынок, он наш, его-то казнить не за что.
Не будут разбираться такие, как ты, неприязненно подумал Роман и насмешливо сказал:
– И кто твой триппер лечить будет, если образованных перебьем?
Вокруг оглушительно заржали. Продолжению политической дискуссии помешал толчок – паровой катер причалил к пирсу Кронштадтского военного порта.
На трапе Саня догнал Романа, буркнув обиженно:
– Ты того, братишка, не думай… Нет у меня дурной болезни. Я просто интересовался… мало ли, вдруг сгодишься.
– Может, и сгожусь, если не повесят, – засмеялся Роман. – А скажи, братишка, за что тебя драконом прозвали?
– Драконом? – удивился матрос и жизнерадостно расхохотался. – Не дракон, а Дракун. Кликуха у меня такая. Был у нас на «Славе» хороший моряк Афанасий Трофимыч, из поморов. Он меня Дракуном прозвал, по-ихнему это значит парень, который подраться не дурак.
Роман уже заметил, что на ленточках бескозырок его случайных знакомых написано «Слава». Судьбу этого броненосца он знал, поэтому спросил машинально:
– Афанасий Трофимыч небось в Моонзунде погиб?
– Точно так, – подтвердил Саня-Дракун, покачивая головой. – Жаль старика, справедливый был боцман. Они с Иваном Савельичем, Батей нашим, вместе много лет служили, из Цусимы вырвались, а тут… Лежит на дне вместе с кораблем.
Молодой матрос опустил голову, и Рома, не найдя слов утешения, ободряюще хлопнул парня по чугунной крепости плечу. Саня тоже пихнул «журналиста», да так основательно, что Роман покачнулся, хотя был намного крупнее и тяжелее собеседника. Моряки, они люди сильные и здоровые, не чета работникам умственного труда.

Вечерело, надо было отправляться в ревком, но заходящее солнце сквозь разрывы в облаках осветило стоящие на рейде корабли. Роман, давно «заболевший» флотом, залюбовался стальными махинами, о которых столько читал. Вот они, корабли Балтики, причем не на тусклых старинных фотографиях, а во всей своей металлической реальности.
После двух неудачных войн Балтфлот сохранил солидные силы, хотя по боевой мощи русские линкоры уступали зарубежным собратьям. Примерно так же советские телевизоры лишь размерами могли сравниться с японскими «панасониками» или немецкими «грюндиками».
Прямо напротив Романа стоял на якоре «Цесаревич», сошедший со стапелей французской фирмы накануне японской войны. По тому же проекту на питерских заводах были построены еще пять броненосцев. Три из них – «Генералиссимус князь Суворов», «Император Александр III» и «Бородино» – остались на дне Корейского пролива на траверсе острова Цусима, «Орел» был захвачен противником и теперь носил самурайское имя «Ивами». Последний в серии броненосец «Слава» в недавних боях получил тяжелые повреждения и был затоплен своей командой в узком проливе, перегородив германцам путь на Петроград.
Хорошие были корабли, крепкие, выдержали длительную бомбардировку превосходящего врага. Только еще в проект они были заложены, уступая броненосцам, которые японцы заказали английским фирмам. «Микаса», «Асахи» и остальные броненосцы противника имели больше пушек, да и скорострельность у тех пушек была выше, и дальнобойность, и снаряды оказались лучше.
Чуть дальше за «Цесаревичем», которого после революции переименовали в «Гражданина», проглядывали сквозь тьму силуэты разной мелочи. Главные силы флота стояли в порту Хельсинки, называемого в это время Гельсингфорсом. Именно там базировались «Павел I» (ныне «Республика») и «Андрей Первозванный». Оба построены с учетом цусимского опыта, броня стала толще, слегка выросло водоизмещение, шестидюймовые пушки среднего калибра заменены восьмидюймовыми, новые механизмы позволяли стрелять чаще и точнее. Цены бы не было таким броненосцам в Порт-Артуре или Цусиме, но вступили они в строй уже после той войны, когда англичане построили свой «Дредноут», давший название новому классу линейных кораблей.
Там же, в передовой базе флота, должны стоять и четыре русских дредноута. На каждом разместились в трехорудийных башнях по двенадцать длинноствольных пушек главного калибра в 12 дюймов, броня закрывает весь борт, а не только ватерлинию. Турбинные двигатели разгоняют корабль до скорости, которая в цусимские времена была доступна лишь крейсерам. Но и здесь Россия опоздала – пока проектировали и строили дредноуты, другие страны ввели в строй сверхдредноуты, вооруженные орудиями калибра больше 13 с половиной дюймов.
Такова жизнь – отстающих наказывают. Причем очень больно.
Перед мировой войной на стапелях Балтики строились четыре самых больших в мире корабля – линейные крейсера «Измаил», «Бородино», «Гангут» и «Полтава». Война затормозила, а революция и вовсе прекратила работы на русских сверхдредноутах. Гиганты в 30 килотонн водоизмещением с дюжиной 14-дюймовых пушек будут ржаветь на заводах еще несколько лет, после чего новая власть продаст стальные корпуса на металлолом.
Если, конечно, история не изменится. Роман прогнал пустую надежду. Он был послан в прошлое, чтобы изменить историю, но на судьбу линейных крейсеров типа «Измаил» его миссия никак не повлияет.

Потуже замотав шею шарфом, он зашагал к выходу из порта. Маршрут он зазубрил и несколько раз прошел пешком, хоть и в другое время. Сначала по Макаровской улице, свернуть на Красную, миновать Якорную площадь, перейти Обводный канал, а там уже Большая Екатерининская. Сразу после красного здания Школы Оружия он увидит Морское Собрание… Если, конечно, патруль не задержит.
Однако не успел Рома пройти десятка шагов, кто-то схватил его за рукав телогрейки.
– Здесь он, товарищ комиссар!
Как и следовало ожидать, голос принадлежал неугомонно-буйному Сане-Дракуну. Роман похолодел, предчувствуя мелкие неприятности вроде проверки документов с последующим расстрелом на месте.
Быстрой, вразвалочку, походкой к ним приблизился уже знакомый молодой комиссар.
– Давай знакомиться, товарищ, – сказал он как будто доброжелательно, протягивая руку. – Матвей Рысаков, комиссар седьмого батальона. Большевик с пятнадцатого года.
Ответив на чересчур крепкое рукопожатие, Рома прокашлялся и сказал чистую правду:
– Роман Мамаев… доброволец.
– Это мы уже поняли, – засмеялся комиссар Рысаков. – Куда курс держишь?
– Думал – в бывшее Морское Собрание, там же сейчас комитет.
– Отстал, братишка, от жизни. – Комиссар снова засмеялся. – Комитет давно в дом военно-морского суда перебрался. Да и не верится, что сможешь ты в потемках пройти мимо патрулей. Поехали, товарищ, запросто с нами.
Неподалеку чихал и кашлял жалкий с виду грузовичок. Отряд комиссара Рысакова в составе шести моряков и примкнувшего к ним добровольца Мамаева залез в кузов, и древний автомобиль, ужасно пованивая плохим бензином, завибрировал по ночному острову. Пользуясь удобным случаем, Роман стал расспрашивать о последних часах броненосца «Слава». Попутчики, помрачнев, рассказали о безжалостном обстреле германских дредноутов, о множестве разрушений, о гибели немалой части личного состава.
– Оно, само собой, в Цусиме броненосцам больше досталось, – справедливости ради признал Батя.
Моряки вспоминали, как покидали под огнем корабль, предварительно открыв кингстоны. С тех пор минуло полтора месяца, часть спасшихся моряков Центробалт распределил по другим экипажам, но отряд Рысакова оставался на берегу. Моряки со «Славы» с первого дня перешли на сторону революции, захватывали мосты в Питере, потом вошли без боя в Зимний дворец, арестовали нескольких министров-капиталистов и выпили прекрасное винцо из дворцовых подвалов.
И через полвека будут ходить слухи: мол, никакого штурма Зимнего не было, а гарнизон просто разбежался. Собственно говоря, на это намекал и Джон Рид в «Десяти днях, которые потрясли мир». Но сейчас Роман услышал подтверждение, что называется, из первых то ли рук, то ли уст.
– Не спеши, товарищ Мамаев, – прервал комиссар поток его любопытства. – Успеешь о прошлом поговорить. За десять кабельтовых видно журналиста – сразу про самое интересное начал спрашивать.
– Привычка, – смущенно потупился Рома. – Очень хочется написать статью или даже книгу про ваши подвиги. Вот вы, Иван Савельевич, на каком корабле в Цусиме воевали?
– Был такой крейсер «Адмирал Нахимов». Слыхал?
– А как же! Четыре башни главного калибра.
– Ша, журналист! Потом интервью возьмешь. – Рысаков сурово повысил голос, перекрикивая визгливое тарахтение разболтанного мотора. – Ты говорил, что в школе прапорщиков учился. Стало быть, пехотное дело знаешь?
Основы военного дела Роман действительно изучал, но только в совсем другое время. Он умел разбирать автомат за четверть минуты, умел вести в атаку мотострелковый взвод, но в начале ХХ века от пехотного командира требовалось совсем другое. Трехлинейную винтовку он кое-как освоил, но правил штыкового боя практически не знал.
– Ну как вам сказать, – пробормотал Рома. – Не часто я на тех курсах появлялся. Там такой бардак был в августе и сентябре, не до учебы нам стало. Но несколько гранат и карабин кавалерийский я вынес из арсенала для нашей боевой дружины. В общем, не Суворов я, полком командовать не смогу.
– Полком и не надо. Есть у нас командиры, но все – из моряков. Будешь вроде советника по сухопутному бою. Идет?
– Так вы меня в батальон берете? – обрадовался Роман. – Конечно, идет! Судьба революции будет решаться, главным образом, на сухопутных фронтах. Именно вам, отрядам моряков, придется отражать натиск интервентов и контрреволюции.
Не без труда захлопнув на место отвисшую челюсть, комиссар объявил: дескать, отныне в батальоне есть толковый агитатор, и потребовал, чтобы товарищ Мамаев рассказал о битвах с интервентами перед всем личным составом.

Личного состава набралось около двух сотен. Батальоном командовал товарищ Ефим Петров, из матросов, беспартийный, но толковый, если верить братве. Вроде бы он показал себя отличным комендором, в дни февральской смуты лично пристрелил какого-то адмирала и трех офицеров, отличился при штурме штаба флота. Поддерживать в подразделении дисциплину Петров явно не старался. Матросы слушали командира в сидячем, а то и лежачем положении, бродили по комнатам чуть ли не в исподнем. Команда комиссара Рысакова пришла в критический момент, когда назревала потасовка. Впрочем, обладавший зычным голосом и свирепым лицом Петров сумел прекратить ссору, грозившую перерасти в перестрелку.
– Братишки! – рявкнул командир, малость успокоив разбушевавшийся батальон. – Отважные борцы за революцию! Получен приказ – утром мы отправимся в Питер, а потом двинем на Могилев, где окопалась контра. Царские псы-генералы в Ставке собирают силы, чтобы в крови потопить свободный народ. Вот московские товарищи прислали нам пополнение в виде товарища Мамаева. Комиссар говорит, что парень хорошо понимает задачи революционного флота! Сейчас он объяснит, какие злые силы грозят нам и как с ними бороться.
– А чего там объяснять, – лениво сказал кто-то лежавший на диване. – Перебить всех к чертовой матери.
Остальные поддержали дельную мысль дружными неразборчивыми выкриками. Речам агитатора внимали не слишком внимательно, все переговаривались, время от времени матросы группами выходили из большого зала, где было устроено собрание. Роман охрип, пытаясь перекрыть шумную аудиторию. Рассказ о предстоящих боях с казаками, белой армией, чехословацким корпусом и английским десантом то и дело прерывался вопросами: когда, дескать, жратву принесут.
Жратву на самом деле принесли. Романа усадили за общий стол, накормили борщом и макаронами без мяса. С привычным образом революционных балтийцев совершенно не гармонировали гомерические количества спиртных напитков – от шампанского до самогона – и присутствие женского пола. Девицы и тетки пили наравне с матросами, жизнерадостно похабничали, умело матерились и строили планы, как будут убивать офицеров, когда ворвутся в Ставку. После ужина братишки расползлись по комнатам, а Рома напомнил: дескать, хорошо бы по всем правилам записать его в моряки и выдать положенное снаряжение.
– Займись, Батя, – распорядился командир батальона и скрылся вместе с дородной сестрой милосердия.
Иван Савельич повел новобранца по лабиринту комнат, переживших изрядный разгром. Повсюду валялась поломанная мебель, битое стекло, горы рваной бумаги.
В каптерке Батя растолкал храпевшего писаря и велел выписать матросскую книжку. Пока сонный парень выводил каракули, цусимский ветеран отвел Романа в соседнюю комнату, где разместился вещевой склад.
– Держи тельник, вроде подойдет тебе, – ворчал старый моряк. – Высоченный ты, парень, таких раньше в гвардию зачисляли… штиблеты у тебя, как я посмотрю, крепкие, а всю рвань скидывай. Надо бы тебя в бане помыть, но сейчас времени нет.
– Я в городе помылся, – отмахнулся Рома, не уточняя, в каком именно городе он мылся несколько часов назад.
Натянув тельняшку поверх майки, он почувствовал себя настоящим моряком. Суконные штаны нужной длины оказались чересчур большого размера, пришлось подвязать шнурком. Рубаху, бушлат и форменку нашли без проблем. На черную бескозырку Батя приладил ленточку крейсера «Адмирал Макаров» – других не нашлось. Свои штаны и фуфайку он бросил во вместительный вещмешок.
– Парень, ты с какого года? – крикнул из коридора писарь.
– Тридцать один год, – машинально ответил Роман. – С восемьдесят шестого, значит.
– Сколько тебе стукнуло? – удивленно переспросил Иван Савельич. – Всего-то на три годка моложе меня, а выглядишь совсем молоденьким.
– Порода такая, – буркнул Роман, мысленно ругая себя за неосторожность. – Оружие где получать будем?
– Три шага дальше по коридору. Ты небось маузер захотишь? Нетути маузеров. Бери наган.
– Не, Батя, не люблю я револьверы. Неудобно их перезаряжать, да и цепляются, когда из кармана выхватываешь.
– Из кармана, говоришь… – Батя покачал головой. – Привыкли вы исподтишка стрелять, подпольщики хреновы… Ладно, смотри наш арсенал.
Оружейная комната бывшей Школы Оружия сразу понравилась красному революционному моряку Мамаеву. Красивого железа здесь имелось как бы не больше, чем в экспозиции Музея Вооруженных Сил. Револьверы системы Нагана, Кольта, Смита и Уэссона были беспорядочно свалены в двух ящиках. Отдельно на полках стояли коробки с патронами. Не без сожаления пройдя мимо стальных антикварных изделий, Рома чуть не схватил пистолет Браунинга – Кольта образца 1911 года. Благоразумие остановило его буквально в последний момент, напомнив о чудовищной отдаче 45-го калибра. Манлихеры, байарды, веблей-скотты и прочие зауэры тоже пришлось отвергнуть из-за незнакомой конструкции. В итоге, разворошив груду пистолетов, он выбрал себе браунинг калибра 9 мм, для которого имелось огромное количество патронов.
Снарядив три обоймы, он разместил в бездонном вещмешке несколько картонных пачек кубической формы – по двадцать пять патронов в каждой. От предложенных Батей гранат и карабина Роман, поразмыслив, отказался. Экипировку новобранца завершили дубленый полушубок и укороченные сапоги со шнуровкой. Матросская книжка была уже готова и украшена печатями Школы Оружия, а также – почему-то – миноносца «Украина». Своими штемпелями не обзавелись, как видно, ни ревком, ни тем более батальон.
Братва дружелюбно завалила его поучениями – как правильно расклешить матросские штаны. Кто-то из добрых теток вызвался завтра же перешить за бутылку вина. Матросы советовали не слушать баб, а натянуть замоченные штанины на головку торпеды. У всех бойцов батальона клеши были просто фантастические. Похоже, главным достижением революции на флоте считалось право носить расширенные книзу штаны, что прежде было привилегией офицеров.
Спать его уложили в той же комнате, где ночевали знакомые братишки со «Славы». Впрочем, сон не шел – нервы расшалились от всех приключений, вдобавок моряки ужасно храпели, да и портянки распространяли ароматы, не совместимые с быстрым погружением в объятия Морфея. Роман долго ворочался на грязном полу, подстелив какие-то плакаты и положив под голову стопку книг.
Итоги первого дня в прошлом как будто обнадеживали. Его пока не разоблачили, не поймали на деталях и даже не пристрелили шальной пулей. Авантюра, в которую ввязался Роман, протекала в приблизительном совпадении с безумными планами некомпетентных предводителей. Он даже попал в тот самый батальон, который завтра отправится в Ставку. А ведь сначала рассчитывал просто записаться в матросы, получить обмундирование и сбежать в Питер. Ничего такого делать не пришлось – до сих пор ему везло, но везение никогда не бывает слишком долгим.
Заснул он только под утро, но вскоре был разбужен. Батальон уходил в столицу революционной державы.

Возле колоннады перед Смольным стояли пушки – короткоствольные полковые трехдюймовки. В интервалах между орудиями расположились пулеметчики с «максимами». По мраморным ступеням крыльца текли потоки входящих и выходящих, военных и гражданских. Петров переговорил с красногвардейцами, и колонна 7-го батальона нестройно двинулась по аллее между рядами потерявших листву деревьев роскошного парка. Среди голых древесных стволов бродили лошади и вооруженные люди, горели костры, стояли без присмотра орудийные упряжки, снарядные повозки, полевые кухни и даже броневики.
Матросы 7-го батальона были злы и недовольны – подняли спозаранок, не накормили толком, а теперь заставляют ходить под дождем. Многие роптали, угрожая вернуться в экипаж. Напоминания о долге и битвах с буржуазной контрой помогали, но лишь на самое короткое время, после чего колонна по три снова принималась ворчать.
Поговорив с братишками, Роман удостоверился, что большевиков среди них немного. Многие были сторонниками левых эсеров и анархистов, а большинство и вовсе не имело твердых убеждений. Кроме полусотни моряков со «Славы» в батальоне состояли матросы разных учебных и вспомогательных судов. Складывалось впечатление, что корабельные командиры направили в «морскую пехоту» злостных нарушителей дисциплины, чтобы не мутили в экипажах.
Когда прошли примерно полпути, Рома решился намекнуть командиру и комиссару: дескать, строевая подготовка – она, конечно, пережиток проклятого царизма, но не должно воинское подразделение плестись, подобно толпе пьяных бурлаков. Здоровенный и всегда мрачный Назар Селютин обиделся на «бурлаков», но признал, что никакой дисциплины нет ни в батальоне, ни в помине. Обрадовавшись поддержке авторитетного моряка, Роман осведомился, разбит ли батальон на роты и взводы. Петров только выругался и признался: мол, указаний не было, а сами недодумались.
– Верно говоришь: срам, а не гвардия революции, – согласился комиссар Рысаков и озабоченно предположил: – Не пустят нас в Совет.
– Не пустят, это факт, – добавив виртуозно-матерные связки слов, не стал спорить командир Петров и, повернувшись к строю, рявкнул: – Батальон, стой, на месте, два-ать, вашу мать. Вольно. Приказываю спрятаться под деревьями, оправиться и выпить, у кого есть, но чтобы честно с товарищами поделились. Мы с комиссаром прошвырнемся насчет боевых задач и харчей выяснить. За старшего Назар остается. Шабельников, с нами пойдешь.
Подбежав к командиру, Роман попросился с ними, намекнув: дескать, надо для пользы дела со знакомыми людьми переговорить. Пожав плечами, Ефим ничего не возразил, только ручищей махнул. Так и пошли дальше вчетвером, а таинственный Шабельников оказался Батей.
Добравшись до конца аллеи, они завертели головами, не зная, в которое здание им нужно зайти. Комиссар произнес растерянно:
– И к кому там обратиться тоже навроде как непонятно. Кто у нас за главного – Дыбенко или Крыленко?
– В комитете по военным и морским делам было три председателя, – объяснил Роман. – Крыленко, Дыбенко и Антонов-Овсеенко. Как я слышал, Крыленко назначен Верховным Главнокомандующим, Дыбенко то ли уже назначен, то ли со дня на день будет назначен наркомом по морским делам. В Ставку поедет Крыленко, поэтому надо к нему заглянуть.
Обсудив его ценные подсказки, решили навестить Пашку Дыбенко – все-таки свой брат-моряк. Поспрашивав у встречных, зашли в нужный дворец, поднялись по широкой лестнице, на каждой площадке которой стоял пулемет, нацеленный в сторону входа.
На верхнем этаже Петров и Рысаков протолкались через толпу в кабинет главкома Крыленко, Батя пристроился в уголке у стенки, а Роман принялся за поиски нужных ему людей. Заглянув поочередно во многие комнаты, он обнаружил отдаленно знакомое лицо.
Народный комиссар по делам национальностей был не слишком похож на свои фотографии.

Глава 3
Эшелон ужаса

Нарком разговаривал с людьми, чьих имен и лиц история не сохранила. Подойдя поближе к окну, Роман понял, что обсуждается положение в Крыму, Закавказье и на Северном Кавказе. Все верно – опасные места. Скоро там полыхнет так, что мало не покажется.
Отпустив сотрудников, нарком вопросительно посмотрел на незнакомого верзилу в морской форме под расстегнутым полушубком.
– Вы ко мне, товарищ?
Знакомый по кинохроникам голос вернул Романа в незнакомую реальность.
– Разрешите высказать некоторые соображения. Вопрос важный. Не для наркомнаца, но для члена ЦК.
На худом, покрытом оспинами лице мелькнула гримаса недоумения. Подергав усом, нарком раскурил трубку, присел на край заваленного бумагами стола и произнес доброжелательно:
– Садитесь, товарищ, представьтесь и постарайтесь изложить свой вопрос быстро и четко.
– Ничего, я пешком постою, – подражая грузинским идиомам, пошутил Роман, одновременно показывая члену правительства свою матросскую книжку. – Я в морском батальоне вроде агитатора, подразделение сейчас устроило привал в парке перед Смольным и готовится к марш-броску на Ставку.
– Поторопитесь, эшелоны вечером начнем отправлять. – Нарком попыхтел, наполнив комнату густым махорочным дымом. – Вы большевик?
– Сочувствующий, товарищ Сталин. Работы товарища Ульянова читал, Маркса и Энгельса тоже, ваш «Марксизм и национальный вопрос». Полностью поддерживаю большевистскую платформу. Правда, «Капитал» не осилил, но готов бить буржуев до полной победы мировой революции.
– Прекрасно… ну вы продолжайте.
– Товарищ Сталин, в частях, которые отправляются на захват Ставки, слишком много анархического элемента. Многие матросы натерпелись от офицеров за годы службы и готовы без разбору стрелять и бить штыками каждого, на ком увидят погоны. Крыленко не сможет удержать эту стихию, да и сам он офицеров ненавидит.
Он постарался объяснить, что новые убийства, повторяющие вакханалию послефевральского кошмара, напугают и озлобят офицерство, немалая часть которого не питает ненависти к новой власти. Как следствие, военная каста сплотится вокруг реакционных авантюристов типа Корнилова, Алексеева и Краснова, начнется гражданская война, неизбежно взбунтуются национал-сепаратисты, чехословацкий корпус и польский легион, перейдут в наступление немцы и турки, а жалкие ошметки разложившейся царской армии не способны даже защищаться.
– Центральный комитет и Совнарком видят эту опасность, – сухо сказал Сталин. – Что вы предлагаете?
– Будет лучше, если в Могилев вместе с главкомом Крыленко поедет авторитетный партийный руководитель. Спокойный и рассудительный товарищ, способный контролировать эсеро-анархическую толпу. – Роман криво усмехнулся. – Как я понимаю, для этого недостаточно ораторских способностей, нужен надежный отряд красногвардейцев…
Он осекся под тяжелым взглядом будущего диктатора. Поигрывая погасшей трубкой, Сталин пристально рассматривал непрошеного советчика, затем спросил, медленно и четко, словно русский язык давался ему с усилием, выговаривая слова:
– Значит, вы, товарищ Мамаев, не верите в революционную сознательность? – Он понимающе улыбнулся. – Я могу понять вашу тревогу. Лучшие кадры моряков Кронштадта уже отправились на разные фронты, хотя гражданская война еще не началась. Кого же мы имеем сейчас в Кронштадте? Мы имеем тех моряков, которые не слишком рвались сражаться за революцию. Мы имеем сейчас в Кронштадте разбойно-анархический элемент, который предпочитает убивать и грабить, но не сражаться за свободу трудового народа. К сожалению, мы уже вычерпали из Кронштадта лучшую часть человеческого материала, и оставшийся материал может представлять опасность для революции. Я правильно понял ваш первый вопрос – вопрос о ненадежности некоторых матросских и солдатских отрядов?
Энергично кивая, Роман подумал, что нарком сформулировал эти выводы не в последнюю минуту и вовсе не с его подсказки. Наверняка некоторые дальновидные прагматики из большевистской верхушки сами сообразили, какого джинна выпускают из ящика Пандоры. Бессмысленно-беспощадный бунт прольет немало крови, прежде чем образумятся опьяненные призраком свободы миллионные толпы.
– Именно так, товарищ Сталин. Совершенно точный анализ политической ситуации. Причем анархо-бандитский элемент будет убивать и грабить, прикрываясь ультрареволюционными лозунгами. А если власть проявит твердость и попытается навести дисциплину, в ответ раздастся вой: дескать, большевики предали революцию, душат свободу, а потому даешь Советы без коммунистов.
Нарком неожиданно развеселился и сказал, посмеиваясь:
– Вы интересно выражаетесь, товарищ Мамаев. Ультрареволюционный… где вы нахватались таких словечек… – Он покачивал головой, но лицо уже было серьезным. – Вдобавок изрекаете пророчества, как дельфийский оракул.
– Намекаете, что меня ждет судьба Кассандры? – Через двадцать лет никто Сталину такого сказать не посмеет, но сегодня можно было рискнуть. – Не забывайте, что сама Кассандра пострадала меньше, нежели те, кто не верил ее предсказаниям.
– Логично, хотя вы не Кассандра, к тому же нет доказательств, что ваши предсказания могут сбыться. Перейдем ко второму вашему вопросу. Кого конкретно вы предлагаете послать на помощь товарищу Крыленко?
– Я думал про вас, Дзержинского и Подвойского.
Теперь взгляд Сталина сделался ледяным. Он прищурился и собирался что-то сказать, но тут в распахнутую дверь кабинета вошел небритый мужчина средних лет в расстегнутой шинели, надетой поверх солдатского мундира. Его хрестоматийная бородка клинышком еще не успела отрасти, и Рома не сразу понял, что видит будущего председателя Чрезвычайной комиссии.

Отставая на шаг, за Железным Феликсом шел усатый парень – тоже одетый в солдатское хаки. На его поясном ремне висела деревянная кобура длинноствольного пистолета. Солдат, изображавший тень Дзержинского, был высок – заметно выше большинства современников – и горбонос.
– Здравствуй, Коба, – сказал Дзержинский.
– Здравствуй, Юзеф, – ответил Сталин, назвав гостя подпольной кличкой. – Ты как раз вовремя. Мы про тебя говорили.
– У меня был разговор поинтереснее, – без улыбки сообщил Дзержинский. – Вот это товарищ Левантов Георгий, только что прибыл с Румынского фронта. Разумные предлагает идеи. Советует нам с тобой ехать в Могилев. Опасается, как бы матросская вольница не устроила резню офицеров.
Левантов, тот самый усатый дылда в хаки, подтвердил:
– Матросы всегда первым делом начинают офицеров убивать. А там офицеров слишком много, там ударные батальоны. Покамест офицерики тихо сидят, ничего серьезного против нового строя не сделали. Но если увидят, что большевики не могут их защитить, то непременно возьмутся за оружие. За царя или Керенского они воевать не собираются, но за свою жизнь однозначно драться будут.
Опешивший от подобной поддержки Роман сначала наивно решил, что помощь от солдата Левантова подоспела вовремя. Однако профессиональные подпольщики-конспираторы, привыкшие шестым чутьем распознавать провокаторов, думали совсем иначе.
– Вы знакомы? – подозрительно спросил Дзержинский, переводя взгляд с Георгия на Романа и обратно. – Заранее сговорились?
Горячие заверения, дескать, впервые видим друг друга, не слишком убедили членов Военно-революционного комитета. Непрошеных советчиков-предсказателей подвергли скоропалительному допросу. Затолкав поглубже страхи, Рома повторил свою легенду, проверка которой отняла бы немало времени. Левантов тоже оказался беспартийным сторонником большевиков, сыном обнищавшего томского чиновника, и даже показал обрывок «Сибирского листка», где говорилось, что революция освободила из тюрьмы Авдея Левантова, лишенного дворянского звания за растрату казенных денег на нужды социал-демократических преступников.
– И давно вы стали сочувствующим? – осведомился Сталин. – Тоже с девятьсот пятого года листовки распространяете?
– Листовки?.. – Георгий растерялся. – Никак нет. Меня на фронте солдат-большевик распропагандировал. Молоденький такой грузин. Лаврентий Берия зовут. Всю правду объяснил по книжкам товарища Ульянова. Я, признаться, раньше предпочитал эсеров, бомбу мечтал в царя бросить, или хотя бы в губернатора. Но теперь – баста. Только большевики знают истину, и мой путь – с партией большевиков!
Говорил он излишне пафосно, как в провинциальном театре. Тем не менее, Рома почему-то почувствовал доверие к словам солдата.
– Берия? – равнодушно переспросил Сталин. – Мингрел, наверное…
Кажется, вожди революции тоже поверили – во всяком случае, допрос прекратился. Попросив не участвующих в разговоре посетителей выйти в коридор, Сталин и Дзержинский обсудили предупреждения, пришедшие, по их словам, из глубины околопартийных слоев. Оба соглашались, что положение в армии крайне напряженное, так что любая искра может разжечь пожар гражданской войны. Согласны они были и в другом: армия ненадежна, солдаты бегут в деревню, пока там всю землю без них не поделили. Вскоре фронт останется совершенно неприкрытым, и немцы смогут задушить революцию, послав по дивизии на Питер, Минск и Киев, а там уж и до Харькова, Ярославля и Царицына близко.
– Надо с Владимиром Ильичом посоветоваться, – сказал наконец Дзержинский. – В конце концов, Подвойский со дня на день наркомвоенмором станет. Кому, как не наркому, ехать в Ставку.
Он вышел первым. Сталин задержался в кабинете, задал Роману несколько вопросов, после чего приказал найти батальонных командира и комиссара.

К озябшему под мокрым снегом батальону они вернулись впятером – Левантов был наказан за инициативу и помогал тащить мешок хлеба. Остальные волокли канистры с пшенной кашей. По словам Назара Селютина, происшествий не случилось, если не считать двоих дезертировавших и небольшой драки с участием десятка моряков. Дезертиры сбежали еще в порту, а драка произошла из-за Павлины Сапожковой и обошлась без смертоубийства. Судя по ссадине на скуле Сани-Дракуна, сцепились моряки не по-настоящему, просто со скуки.
– Кончайте трепаться, – потребовали матросы. – Когда на фронт отправят?
Комиссар посоветовал не спешить – чай, не семимесячные – и организовал раздачу харчей. Лишь приступив к приему пищи, подобревший личный состав услыхал неожиданную новость, не слишком всех огорчившую.
– Партия решила, что весь батальон там не понадобится, – объявил Ефим. – Тем более что мы пока не батальон, потому как нет в нашем отряде борцов за революцию ни рот, ни взводов. Поэтому комиссару поручается сформировать первый взвод для защиты Смольного, а мы пойдем обратно в Кронштадт.
Братва зашумела, называя командира Ефимкой, но большинство спорить явно не собиралось. Рысаков быстро назвал по именам и фамилиям три десятка моряков, назначил командиром Назара и пообещал, что к их возвращению батальон превратится в крепкое боевое подразделение, а то и вырастет до полнокровного матросского полка.
Хмуро зыркая на моряков, Левантов буркнул:
– Чего на слякоти стоим? Там… – он махнул рукой на полысевшие по осени липы, – беседки есть. Хоть какое-то укрытие.
Беседки действительно имелись. Устроившись под навесами, взвод смолол пшено и вычистил жестяные контейнеры, которые все называли судками. Повара забыли заправить кашу мясом и даже маслом, но хозяйственный Батя пустил по кругу бутыль жуткого первача. Глотнув термоядерную жидкость, братва немного согрелась, и Левантов начал ни с того ни с сего вспоминать, как пили на фронте бессарабский самогон.
Даже неизменно угрюмый Назар малость оттаял, но потом снова вошел в роль командира и грозно осведомился:
– Чем дальше заниматься будем?
– Я слыхал разговоры, будто скоро на вокзал – и на войну, – сообщил Батя.
– В Ставку едем, – уточнил Роман. – Как я понимаю, наша задача – охранять главкома Крыленко и других большевистских вождей.
– Думаешь, другие все-таки поедут? – спросил Левантов.
– Очень на это надеюсь…
Назар Селютин прервал Романа, приказав построиться и мотать в Смольный.
– Идем вроде как судки сдавать, а заодно разведаем, что да как, – сказал он, затем задумался и неуверенно спросил: – Может, стоит взвод на вахты разделить?
– На отделения, – машинально поправил взводного захмелевший от кружки жуткого пойла Рома. – Получится три отделения по девять-десять штыков.
Тут выяснилось, что штыки и винтовки есть не у каждого. Сгоряча Назар назначил Романа, как имеющего пехотное образование, командиром первого отделения и стал распределять бойцов на три десятки. Роман ухитрился заманить в свое подразделение Батю и Саню, за которыми подтянулись большевики Смирнов и Андрющенко, беспартийный Самойлов, совсем молоденький Герасим Балашов и еще двое, чьих имен Рома не запомнил. «Надо будет завести тетрадку и записать все данные», – подумал он и развеселился. Не было причин основательно входить в роль, ведь оставаться ему здесь не больше пары-тройки дней.
Когда взвод построился, Левантов жалобно взмолился: дескать, возьмите с собой, братцы.
– А ты кем на фронте был? – строго поинтересовался взводный.
– Радистом… и пулеметчиком.
– Пулеметчик пригодится, – решил Назар.
Им пришлось побегать по этажам Смольного, прежде чем товарищ Подвойский написал бумажку, по которой взвод получил в цейхгаузе винтовки, патроны и ручной пулемет Льюиса. В ранних осенних сумерках их эшелон отчалил от перрона Царскосельского вокзала.

Первой в составе, впереди паровоза, катилась открытая платформа с двумя полевыми пушками. Сразу за паровозным тендером были прицеплены теплушки, в которые погрузились рота запасного лейб-гвардии Литовского полка и большой отряд из рабочих Балтийского и Путиловского заводов. В следующем вагоне купейного типа ехали вожди, причем Роман так и не понял, кто именно из руководства направлен в Могилев. Вроде бы на перроне промелькнули Подвойский, Дзержинский, Сталин и какой-то старик в генеральской шинели без погон. Подсуетившись, Селютин посадил свой взвод в середине состава, потеснив красногвардейцев Обуховского завода. Вагон оказался плацкартным, так что разместились они с относительным комфортом. После них шли вагоны с пехотой, моряками «Авроры» и древнего броненосца «Александр II» (ныне – учебный корабль «Заря Свободы»), а замыкали состав еще одна платформа с легкими пушками и теплушка латышей пулеметной команды.
В общей сложности, как прикинул Роман, первым эшелоном в Ставку отправилось до полутысячи штыков при четырех орудийных стволах. Насколько он помнил – а помнил он много – всего Питер должен был послать в Могилев от шести до восьми поездов. Как следствие, послезавтра вечером возбужденная толпа матросов заколет штыками генерала Духонина, сразу же возобновится безобразная череда офицерских убийств, а там – и гражданская война.
Пристроившись на койке в обнимку с винтовкой, Роман попытался представить, как будет действовать в Ставке. Прежний план оставался в силе, но теперь у него в подчинении оказалось более-менее боеспособное подразделение. Мысли путались, разыгралась нервная дрожь, да и волнение вчерашнего дня наложилось на усталость бессонной ночи. Заснул он совершенно для себя незаметно и, открыв глаза, обнаружил, что за грязным окном уже рассвело.
– Где мы? – осведомился Рома, рывком переместившись в сидячее положение.
– Вроде пока в России, – сообщил Батя. – Всю ночь гнали почти без остановок. Ты чай будешь?
Чай показался полезной идеей, но в данный момент организм требовал иного. Сортир абсолютно не соответствовал санитарно-гигиеническим нормам. Кое-как справив большую и малую нужду, Рома воспользовался наколотыми на гвоздь обрывками книжных страничек и с ужасом понял, что нечем вымыть руки. Понятнее стало, почему Гражданская война сопровождалась жуткими эпидемиями тифа и прочими радостями жизни. Точнее – смерти.
На его счастье, поезд притормозил посреди поля. Спрыгнув со ступеньки, Роман набрал полные пригоршни снега, кое-как отчистил руки, сапоги и полу дубленки. Рядом с ним, чертыхаясь, мылся и обтирался Левантов. Остальные участники экспедиции с интересом наблюдали за ними сквозь распахнутые вагонные двери и выбитые окна.
– Так и завшиветь недолго, – злобно прошипел Георгий. – Для чего, спрашивается, революцию делали? Чтобы в дерьме по уши сидеть?
Помешав придумать убедительный ответ, паровоз жалобно засвистел и прибавил ход. Под улюлюканье пассажиров два любителя чистоты догнали свой вагон и заскочили в тамбур. Толпившиеся в проходе бойцы весело сочувствовали: дескать, не удалось убежать, а мы уж собирались пострелять дезертиров.
Вернувшись в свой закуток, они попили горячий кипяток, слегка попахивавший старым чаем. Батя уже раздавал консервы – по банке на двоих – и по ломтю черного хлеба. Подсмотрев, как орудуют остальные, Роман лихо вскрыл штыком банку тушенки, подсел к Левантову и осведомился, как тот собирается действовать в Ставке. Подцепив кончиком штыка кусок замерзшей свинины, радист-пулеметчик ответил задумчиво:
– Не допустить резни. Рабочие меньше на офицеров озлоблены, поэтому красногвардейцам больше доверия.
– Я тоже так думаю, – согласился Роман. – С другой стороны, среди матросов большинство рабочие, должны быть сознательнее, чем пехота.
– С чего ты взял, что мы из рабочих? – вмешался в их разговор удивленный большевик Павел Андрющенко. – Почти все братишки деревенские, грамоте только на флоте обучились. Один Назар у нас матросом на волжских пароходах успел поработать, да я на заводе у станка год постоял.
Назар Селютин мрачно возразил: дескать, он тоже из крестьян – пацаном уехал в Нижний из голодной деревни, до пятнадцати лет служил на побегушках в трактире, только потом на пароход устроился. Грозного мужика прорвало, он чуть не со слезами вспоминал, как измывались хозяева над прислугой.
– Ты прикинь, пацан, – говорил он, свирепо размахивая кулаками. – Ложимся последними, как всё приберем и почистим. Спали на полу, полено под ухо положимши. Ни свет ни заря приказчик пинками поднимет, и снова завертелась карусель. Самовар растопи, дров и воды натаскай, летом и зимой босиком бегали через полгорода по любой мелочи. И забесплатно вкалывали, только за харчи и подзатыльник. Дружок мой в двенадцать лет от чахотки помер, брательника старшего пьяный купец изувечил… Мне, считай, вахта в кочегарке за отдых казалась, когда на флот забрили. А уж когда грамоте учить стали да в гальванеры перевели, так и вовсе почти человеком себя почувствовал.
– Грамоте офицеры или кондуктора учили? – зачем-то спросил Георгий.
Назар мрачно махнул рукой и принялся доедать свинину. Саня-Дракун, успевший прикончить положенную ему половину банки, ответил за друга:
– Лейтенант был такой на «Славе», Лавров. Он и азбуке научил, и глазенки закрывал, когда Пашка Андрющенко нам брошюрки про революцию растолковывал. Погиб он в первом большом бою.
– Который бой? – вскинулся Роман. – Когда затопили отсеки с одного борта, чтобы увеличить дальность стрельбы?
– В том самом…
– Ты расскажи, как того капитана защитил, – хохотнул Батя. – Белоносова или как его…
– Ну не дал безвинно загубить, что с того, – буркнул Саня, сверкая посиневшим фингалом. – Не я один, многие Белоусова защищали. Справедливый был, хоть и офицер, понапрасну никого не драконил. Даже комиссар его недолго агитировал за революцию.
Неожиданно все матросы, включая вечно насупленного взводного Селютина, разразились громовым хохотом. Очень не скоро, чуток успокоившись, моряки рассказали сквозь раскаты угасавшего смеха, как Матвей Рысаков наладил перевоспитание буржуазного элемента. Офицеров заперли в подвале Морского Собрания и заставили разучивать революционные песни. Тех, кто правильно пел «Варшавянку» и «Вы жертвою пали в борьбе роковой», выпускали из-под ареста и даже возвращали на командные должности. Капитан 2-го ранга Белоносов Андрей Васильевич вроде бы стал старшим офицером линкора – то ли «Гангута», то ли «Андрея Первозванного».
– Не жить ему там, – сказал вдруг Батя сокрушенно. – Эти башибузуки, которые всю войну в тихой гавани провели, на берегу куролесили, пороху не нюхали, только тем и знамениты, что командиров своих лютой смерти предали. Помяните мое слово – и Белоусова порешат. А вот если до серьезного дела дойдет, так немного толку от них будет.
Братва зашумела, но Селютин оборвал болтовню и подтвердил:
– Верно сказал Батя. На тех кораблях, которые всю войну под огнем ходили, команды дружные были. Ни мы на «Славе», ни братишки на «Цесаревиче» своих офицеров не тронули. И когда душегубы с «Андрея» прислали мордоворотов разбираться с офицерами, мы их на борт не пустили.
– Так и было, – согласился Саня-Дракун. – Вот потому-то и невзлюбили «Славу» в Центробалте. И когда немцы нас расстреливали в Моонзунде, ни один дредноут не пришел на помощь.
Роман осторожно уточнил:
– Хотите сказать, что анархисты, заправляющие в Центробалте, могли сознательно бросить вас без поддержки?
Ему не ответили. Только Иван Савельич проворчал: дескать, хрен знает, кто сознательный или несознательный.
За окном мелькнули вокзальные строения. Роман попытался хоть немного расчистить стекло, чтобы прочитать название станции. От этого бесполезного занятия его оторвал невысокий крепкий мужичок с бородкой и усами. Незнакомец был одет в офицерское хаки, плотно затянут портупейными ремнями, его голову защищала генеральская папаха, а на боку висела деревянная кобура маузера.
– Товарищ Мамаев? – осведомился он с явным прибалтийским акцентом. – Вас и товарища Левантова приглашают в штабной вагон.
Левантов уже застегивал шинель и был готов следовать за провожатым. В натопленном вагоне было тепло, поэтому Рома не стал застегивать бушлат – так и пошел с тельняшкой нараспашку. Полушубок он набросил на плечи. Не оставлять же в вагоне – обязательно сопрут, рожи бандитские.

Прибалт-порученец провел их через общий вагон, населенный красногвардейцами. Народ развлекался, распевая под гармошку революционные частушки. Следующий вагон оказался служебно-техническим, в отдельных секциях размещались радиостанция и телеграфные аппараты. В коридорах курили мужчины с озабоченными лицами. По обрывкам фраз Роман понял, что штабные работники опасаются, как бы генералы Ставки не встретили поезд огнем и атакой ударных батальонов. Предлагалось остановиться в десятке верст от Могилева и атаковать Ставку в пешем строю.
От услышанного Рома снова разнервничался. Он точно знал, что Ставка сопротивляться не будет, а любые силовые акции питерских посланцев лишь осложнят обстановку. К сожалению, он не мог объяснить предкам, откуда он это знает. А тут еще Левантов откуда-то свалился, под ногами вертится. Надо же, с самим Лаврентием Павловичем на Румынском фронте познакомился. Лет через двадцать сможет хорошую карьеру сделать, если доживет…
– Товарищи, где мы сейчас проезжаем? – осведомился Георгий.
Кто-то, не прерывая разговора, бросил: дескать, проследовали через Витебск, через пару часов будет Орша, и следующая станция – Могилев.
Они продолжили путь по качающемуся полу, миновали тамбур и вступили в штабной пульмановский салон. Обстановка показалась роскошной даже Роману, не раз ездившему в люксах. Светили электрические лампочки, вагон был разбит на кабинеты, в воздухе отчетливо чувствовался запах хорошего обеда. Можно не сомневаться, раньше это железнодорожное чудо предназначалось для высокопоставленного царского сановника.
Большевистские вожди сидели вокруг стола, на котором была расстелена топографическая карта и лежали обрывки телеграфных лент. Стоял только Сталин, неторопливо пускавший дым в приоткрытое окно. Порученец собирался отрапортовать, но Сталин отмахнулся и сделал жест, приглашая солдата и матроса сесть на диван. Остальные зашумели стульями, разворачиваясь к молодым бойцам революции.
– Иди, Адам, – сказал Дзержинский. – Организуй нам еще чайник… И две кружки для товарищей.
«Кто начнет разговор? – подумал Роман. – Формально все четверо на равных правах. Конечно, Сталин – член Совнаркома и Политбюро ЦК, но мы едем к фронту, а Крыленко – главковерх…»
Начал, причем не слишком приветливо, Николай Ильич Подвойский – очень худой долговязый мужчина в изношенном солдатском мундире с офицерской портупеей.
– Не зря ли, товарищи, панику подняли? – строго поинтересовался будущий нарком по военным делам. – Наша революция сильна, победоносно шествует по необъятным просторам Советской Республики, а скоро шагнет через линию фронта. И вдруг появляются провинциальные прорицатели и пугают нас: мол, ежели ненароком обидим золотопогонную мразь, то катастрофа случиться может… Не слишком ли вы, парнишки, заботитесь о царских генералах?
Он грозно посмотрел на неуместно ухмыльнувшегося Левантова и потребовал доложить, где тот служил. Георгий вытянулся по стойке «смирно», вытащил стопку мятых бумажек и подробно доложил, что служил в 121-м Пензенском полку 31-й пехотной дивизии, участвовал в июльском наступлении, а также в других боях. В подтверждение своих слов он представил все тот же обрывок сибирской газеты про папашу и напечатанный на грязно-серой бумаге листок с изложением подвига рядовых Степашина, Филимонова и Левантова, предупредивших армейский солдатский комитет о заговоре контрреволюционных офицеров.
– Есть такой полк, – кивнул Подвойский, пролистав записную книжку. – Как поживает ваш командир полка, бывший полковник Мансурадзе?
– Погиб в конце сентября в боях за Вашкоуц, – сухо сообщил Левантов.
Пока допрашивали Георгия, Адам принес чайник и две оловянные кружки. Колотый сахар громоздился горкой в вазочке, расположившейся поверх карты в районе Смоленска. Роман успокоился и складно повторил свою легенду. Даже назвал по именам партийных руководителей, с которыми был якобы знаком. Закончил он совсем нагло:
– Жаль, товарищ Раскольников с нами не поехал, это он рекомендовал мне во флот записаться. Когда его отряд в Москву пришел, я просился на бронепоезд, но товарищ Раскольников сказал, что надо сначала моряком стать, а потом уж в морской полк записываться…
– С этим понятно, – нетерпеливо прервал его Дзержинский. – Объясните, почему вы считаете, что может случиться погром офицеров и последующие события.
– Так это же очевидно. – Роман приготовился заново повторять аргументы и невольно вздохнул. – У старослужащих накопилось изрядно ненависти к офицерам, разгоряченная толпа не станет разбираться, сволочью был офицер или порядочным человеком. Опять, как в феврале, станут убивать кого ни попадя. В таких случаях под горячую руку попадают обычно именно невинные. Именно те, чьи военные знания могли бы пригодиться Республике Советов.
Дзержинский, он же «товарищ Юзеф», резко выкрикнул:
– Значит, по-вашему, в Ставке, в этом оплоте контрреволюции, много порядочных людей?!
Ну вот и все, грустно подумал Роман и допил слегка остывший чай. Неожиданно в разговор влез Левантов, сиявший улыбкой необъяснимого восторга:
– Простите, Феликс Эдмундович, но мы не на митинге, где были бы уместны хлесткие лозунги о генеральской контрреволюции. Может, я чего-то не знаю, но разве Ставка совершала серьезные действия против нашей власти? В распоряжении Духонина были офицерские полки, «батальоны смерти», ударные батальоны, батальоны георгиевских кавалеров, поляки, чехословаки. Это десятки тысяч штыков и сабель. Тем не менее, на Питер пошли только несколько эскадронов генерала Краснова, да и тех не Ставка послала, но Керенский вызвал еще до героического залпа «Авроры». А как только большевики взяли власть, как только присутствующий здесь Иосиф Виссарионович вместе с уважаемым Владимиром Ильичом поговорили с Духониным по машинке Юза, так Ставка стала вполне лояльной…
На худом смуглом лице Сталина удивленно дрогнули усы.
– Откуда вы знаете про наш разговор с Духониным? – спросил нарком.
– Говорю же, телеграфистом был, – буркнул Георгий. – Имел доступ к источникам полезной инфы… ну, сведениями мы обменивались, передавали друг другу самое интересное.
Кажется, его доводы произвели некое действие на большевистских вождей. Генералы Ставки действительно не выступили против Совнаркома, хотя могли собрать ударный кулак солидных размеров. Никакие агитаторы и железнодорожники, якобы разбиравшие рельсы на пути карателей, не остановили бы такую силищу…
Развивая успех, Рома напомнил, что самой реальной силой в Могилеве сейчас является генерал Бонч-Бруевич, известный своими социалистическими симпатиями, а также родной брат видного революционера, управделами Совнаркома.
– Михал Дмитрич полностью на стороне Советской власти, – продолжал он. – Поэтому главная опасность не в Могилеве, а в Старом Быхове.
Вожди обменялись странными взглядами. Крыленко произнес угрюмо, сквозь зубы:
– Нет в Быхове никакой опасности.
– Да как же нет?! – чуть ли не хором воскликнули Роман и Георгий. Они переглянулись, Левантов охнул, а Рома напористо сообщил: – В женской гимназии Старого Быхова сидят якобы под арестом Корнилов и другие генералы. Вот это – настоящие контрреволюционеры, к тому же с ними расквартированы подразделения Дикой дивизии. Если они уйдут на Дон и соединятся с Калединым…
Он осекся под мрачным взглядом Крыленко. Верховный главнокомандующий злобно повысил голос:
– Говорю тебе, нет в Быхове опасности. Мы послали в Быхов приказ погрузить врагов революции на поезд и отправить к новому месту ареста, но Духонин отменил приказ. Вчера генералы Корнилов, Лукомский, Деникин ушли вместе с текинским полком из Быхова.
Подвойский сказал раздраженно:
– Не телеграммы надо было посылать, а эшелоны с матросами и пушками.
«Что взять с Крыленко – он всего лишь прапорщик, – подумал Роман. – Много революционной фразеологии, а стратегического мышления – ни капли. Еще наломает дров своими политически грамотными приказами…» Он мысленно добавил матерную характеристику и сказал вслух:
– Еще не поздно послать вдогонку несколько эшелонов. Перехватить их, пока не добрались до Ростова и Новочеркасска.
Все, включая Левантова, уставились на старшего лейтенанта запаса Мамаева. Похоже, такая простая мысль не приходила им в голову. Крыленко неуверенно напомнил, что генерал Одинцов, давний сослуживец Бонч-Бруевича, отправился в Ставку на паровозе. Главковерх явно собирался сказать еще что-то, но Подвойский и Дзержинский перевели взгляды на Сталина. Видимо, ждали, какое решение примет старший по рангу, то есть член Политбюро и Совнаркома.
– Звучит разумно, – произнес наконец нарком. – Как мы знаем, сегодня утром Ставку заняли отряды военно-революционного комитета Западного фронта. Таким образом, положение в Могилеве действительно не слишком напряженное, обойдемся малыми силами. На станции Орша подключимся к телеграфу и постараемся развернуть часть эшелонов в погоню за Корниловым.
Мамаева и Левантова отправили восвояси. Подходя к тамбуру, Роман услышал, как Сталин и Подвойский распекают незадачливого главковерха.

Глава 4
Минимальное необходимое воздействие

Во время часовой стоянки в Орше личный состав получил горячую пищу. Матросы были довольны, но Роману совсем не понравились щи из вареной свинины с кислой капустой. Свинину он предпочитал жареную, в виде лангета или шашлыка. Георгий Левантов тоже морщился, как будто на Румынском фронте привык обедать в ресторане. «Подозрительный тип», – в очередной раз подумал посланец из будущего.
Снова застучали колеса, и Рома принялся терпеливо разъяснять бойцам предстоящую задачу. Он красиво говорил о революционной дисциплине, о пролетарской сознательности, о новом этапе классовой борьбы, о строительстве великой державы на основе справедливости. В какой-то момент его даже начали слушать, и компания в дальнем углу вагона прервала карточную игру. Ободренный малым успехом, Роман призвал моряков и красногвардейцев не поддаваться на провокации, не устраивать самосуда и по возможности пресекать любые попытки мародерства и насилия.
– Не разоряйся, парень, – подытожил степенный Иван Савельич. – Мы все понимаем. И без того хватает с кем воевать. Ни к чему нам среди своих же, русских, врагов себе плодить.
Подсевший к ним молодой, лет не больше двадцати пяти, красногвардеец Архип Щербинин вставил озабоченно:
– Мы, братишка, очень даже с тобой согласные, только немало шпаны в эшелоны затесалось. Опасаюсь я, как бы не устроили они бучу.
– Будем присматривать за порядком, как на вахте, – прогудел могучий Назар Селютин. – Шпану пора укоротить, а то не дадут нам урки правильную жизнь построить.
Приклеенная фальшивая улыбка сползла с усатой рожи Левантова, и бывший телефонист-пулеметчик объявил: дескать, очень надеется на сознательную дисциплину бойцов революции. Назар, Роман и командиры красногвардейского подразделения обсудили возможные действия в Ставке. Все согласились, что надо через голову перевернуться, но не допустить самочинных казней генералов, офицеров и офицерских семей.
Братва пошумела, услыхав приказ не напиваться, пока все генералы не будут арестованы и взяты под строгую охрану. Впрочем, хитроумный Левантов упомянул огромные запасы отборных напитков из генеральских буфетов. Такая перспектива многим понравилась, поэтому все согласились обойтись без эксцессов.
Остаток пути личный состав громко храпел. Лишь отдельные сознательные бойцы занялись чисткой оружия. Когда паровоз сбавил пары, народ начал просыпаться, а Георгий защелкнул коробку пулемета и присоединил диск магазина.
За окном все медленнее мелькали деревья, избы и сугробы. Потом проползли каменные строения вокзала. Поезд остановился с резким толчком у перрона в Могилеве.

Адам, порученец Дзержинского, передал обитателям вагона приказ: оцепить штабные пульманы со стороны путей, никого не подпускать и стрелять по всем подозрительным элементам. Расставляя посты с интервалами в десять шагов, Назар недовольно проворчал: мол, на хрена нужно заднюю стенку вагона сторожить.
– Чтобы враги трудового народа не подкрались к вождям революции, – растолковал ему Левантов.
– Умно. – Потрясенный командир взвода покачал головой. – Я бы не додумался.
– Можно умнее сделать, – посоветовал Роман. – Нечего нам тут всей оравой стоять. Оставим на дежурстве отделение от нас и отделение от Красной гвардии. Остальные тем временем отдыхают в вагоне. Сменяемся каждый час.
Его отделение вернулось в поезд, но вскоре снаружи послышался шум. Свистнув братишкам, Роман выглянул из двери, за ним, тяжело дыша в затылок, напирали Дракун и остальные.
– Отбой минной тревоги, – весело сказал снизу матрос, на бескозырке которого красовалась ленточка «Олег». – Какому-то солдатику захотелось оправиться на генеральский вагон. Мы его так шуганули, чуть панталоны не потерял, улепетывая.
Братишки были рады стараться поржать, отпуская соленые шуточки, а Роман представил с ужасом, что могло бы случиться, если какая-нибудь сволочь – корниловец или просто пьяный бандит – швырнет гранату в штабной салон.
– Кто такой был? – осведомился он дрогнувшим голосом. – Гранату в руке не держал? Какой из себя?
– Гранаты не было и винтовки тоже. – Матрос на посту сделался серьезным. – Только штык на боку. Здоровенный мужичок, рыжий, вся морда заросшая. По выговору, думаю, литвин он или поляк.
Стоявший чуть позади в тамбуре Георгий выматерился, потом выматерился трехэтажно и лишь после этого зашипел:
– Поляк, ну конечно! Тут недалеко стоит польский легион Довбор-Мусницкого! Уж эти сволочи сил не пожалеют, чтобы нам нагадить!
Роман постарался спрятать неприязненный взгляд. Усатый телеграфист рассуждал с таким апломбом, будто мог что-то знать о предстоящих вскоре грандиозных событиях. Откуда только взялся этот самородок-всезнайка! К тому же зависть брала: надвинутая на левантовские уши мохнатая пехотная папаха прекрасно грела череп, тогда как бескозырка совершенно не защищала от холода.
Плюхнувшись на свое место возле смотревшего на перрон окна, Рома хлебнул безвкусный кипяток и воскликнул:
– О! Гляньте-ка, литовцы пошли.
Солдаты запасного гвардейского полка шагали почти как настоящая воинская часть, пусть даже не слишком старательно равняли строй. Колонна скрылась из виду, и прошла тяжким шагом рота моряков.
Вскоре на другой путь прибыл еще один эшелон, взводный Селютин велел отделению Мамаева заступить на пост, сменив матросов первой смены. Они с полчаса топтались на грязном снегу, никаких происшествий не было, Саня рассказывал смешные истории насчет своих подвигов на любовном фронте, а Левантов развлекал личный состав, злобно ругая тяжеленный – почти в пуд весом – пулемет. Наконец ему надоело таскать на плече неуклюжую бандуру, и он поставил «льюис» на сошки.
Питерский мастеровой Щербинин, стоявший на посту от красногвардейцев, сообщил вдруг:
– Вспомнил я, где видел мужика, который вас к командирам отвел.
– Адама, что ли? – рассеянно переспросил Георгий, массажируя через шинель натруженное пулеметом плечо. – На заводе вашем был агитатором?
– Ну ты скажешь… – Щербинин хохотнул. – В октябрьские дни наш отряд послали телеграф захватывать. Командовал товарищ Юзеф, он тоже в штабном вагоне сейчас. Этот самый Адам был при товарище Юзефе, командовал отрядом боевиков.
– Ну да, все верно. – Левантов кивнул. – Дзержинский еще в первую революцию руководил боевыми группами в Кракове и Вильно. И в Питере перед арестом Временного правительства создавал боевые группы. Полагаю, у Железного Феликса есть немало надежных людей, которые смогут правильно выполнять его приказы.
– Хотелось бы надеяться, – негромко, чтобы никто не услышал, сказал Роман.
Тут появились какие-то пацаны, стали на белорусской мове чего-то выпрашивать – то ли харчи, то ли патроны. Матросы и рабочие, которые постарше, погнали ребятню, и мальчишки убежали ловить удачу к другому составу.
Отделение втянулось в ритм караульной службы, когда из вагона выглянул Назар, приказавший сдать вахту взводу Литовского полка и выходить на перрон.

Перед штабным вагоном стоял усиленный караул – с полсотни красногвардейцев в гражданской одежде с винтовками, а также подтянутые ребята в полувоенных нарядах, вооруженные большей частью пистолетами Маузера, а также – Рома не сразу поверил своим глазам – автоматами Федорова. «Боевики Дзержинского», – догадался он.
Громадный – под стать Назару – матрос подошел к обитателям плацкартного вагона и объявил:
– Я – Приходько, комендант поезда. Товарищ народный комиссар приказал вам сопровождать автомобили. Командовать будет товарищ Адам.
Уже знакомый Адам объявил отряд красногвардейцев и взвод Селютина отдельной комендантской полуротой и вывел на привокзальную площадь. Здесь уже ждали грузовики, присланные Могилевским Советом. Вокзал охраняли прибывшие с фронта солдаты Латышского полка 2-й армии. По разговору между Адамом, Приходько и другими приближенными к вождям особами Роман понял, что латыши, которыми командовал член военно-революционного комитета Западного фронта Рейнгольд Берзин, поддерживают порядок в городе.
Едва бойцы полуроты разместились в кузовах, из дверей здания вокзала вышли Сталин, Подвойский, Дзержинский, Крыленко, охраняемые питерскими боевиками «товарища Юзефа». Вожди сели в грузовик с крытым кузовом, и колонна зарычала моторами.
Матросы сидели как попало, но Роман заставил всех расположиться вдоль бортов, держать винтовки наготове и следить за окрестностями.
– Верно говорит, – поддержал его Назар. – Увидишь опасность – стреляй.
Как говаривали классики, начинало смеркаться. В полумраке ноябрьского вечера злоумышленники легко могли бы обстрелять грузовики из-за любого забора, но никто не напал на них. Изредка сигналя клаксонами, колонна добралась до бывшего губернаторского дворца, ставшего резиденцией Ставки Верховного Главнокомандующего.
Вокруг здания стояли караулы гвардейского Литовского полка. Охраняемые полуротой, посланцы новой власти вошли в просторный кабинет, где ждали представители Совета, городского гарнизона и шесть генералов, успевших спороть погоны.
Роман знал о ситуации в Ставке по вышедшим в конце 50-х годов мемуарам генерала Бонч-Бруевича. Последний в настоящее время занимал пост командира гарнизона и одновременно был членом Совета. Прибывший утром на паровозе бывший генерал Одинцов должен был предложить ему принять у Духонина пост начальника штаба Ставки, но Бонч-Бруевич, исходя из сложных соображений, отказался. По его мнению, поскольку Николай Николаевич Духонин исполнял обязанности не начштаба, но главковерха, принимать у него должность должен был вступавший в эту должность Крыленко.
Если бы все пошло, как в известной реальности, вечером сегодня, 20 ноября, одетый в гражданское генерал Духонин должен был войти в стоящий на путях поезд Крыленко. Вокруг поезда соберутся десятки солдат, матросов и красногвардейцев – наверняка не слишком трезвых. Вооруженная толпа, считавшая Духонина главным виновником бегства врага революции Корнилова, потребует выдать генерала на расправу. Попытки Крыленко – наверняка не слишком решительные – предотвратить самосуд и уговорить толпу разойтись не принесут успеха. Угрожая оружием, матросы оттеснят Крыленко, ворвутся в вагон, выволокут перепуганного Духонина на перрон. Здесь кто-то убьет генерала штыковым ударом в спину – по официальной версии, это сделает неустановленный уголовник, проникший в ряды отборных революционных отрядов.
И разгорится братоубийство.
Так должно было случиться, но Роману – пусть даже не без помощи загадочного Левантова – удалось немного изменить ситуацию. Теперь кроме Крыленко в Ставку приехали более разумные руководители, да и встреча с Духониным произойдет не на темном вокзале, а в этом доме, под надежной охраной полусотни стволов. Пришелец из будущего совершил пресловутое МНВ – минимальное необходимое воздействие – и очень надеялся, что избавил Отечество от грандиозного кровопускания.

Бонч-Бруевич зычным командирским голосом приветствовал гостей и представил генералов: генерал-квартирмейстера Гришинского, начальника военных сообщений Раттэля, а также, без уточнения должностей, назвал Лукирского, Сулеймана и Гутора. Духонин, на самом деле переодевшийся в цивильное, безвольно стоял среди остальных, нагнетая уныние обвисшими усами. Он произнес лишь короткую фразу: дескать, передает полномочия новому главковерху и просит не убивать генералов и офицеров Ставки, поскольку за все принятые решения несет ответственность лично он.
– Полномочия принял, – сказал Крыленко и добавил, не скрывая презрения: – Никто не собирается вас убивать, что бы ни говорили некоторые паникеры… Призываю всех генералов и офицеров продолжать исполнение прежних обязанностей. Прошу Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича принять обязанности начальника штаба Ставки. Что касается гражданина Духонина, то вы, Николай Николаевич, будете отправлены под арестом в столицу, где Совнарком примет решение о вашей дальнейшей судьбе.
– Меня расстреляют или растерзают по дороге, – уныло выдохнул Духонин. – Прошу только пощадить мою семью.
Неожиданно нарком Сталин, которого подобная церемония, кажется, развеселила, поманил пальцем Левантова и громко произнес:
– Пусть наша Кассандра скажет, какое наказание положено гражданину Духонину.
Георгий поперхнулся, долго кашлял, а потом гаркнул, как на строевом смотре:
– Заключить в концентрационный лагерь до полной победы коммунизма в мировом масштабе!
Генералы переменились в лице, но революционеры выглядели разочарованными – вероятно, посчитали левантовский приговор излишне мягкосердечным. Крыленко так и сказал, укоризненно покачивая головой:
– А вы, молодой человек, слишком добренький, как я погляжу. Неужели такой матерый реакционер заслуживает всего лишь пары-тройки лет отдыха на нарах?
– Ну не знаю, товарищ главковерх… – Георгий смущенно переминался. – Может, послать в деревню, учителем в сельскую школу?
Первым засмеялся Дзержинский, к нему почти без интервала присоединились Сталин и Подвойский. Махнув рукой, Крыленко вернул Левантова в строй и приказал генералам доложить о состоянии действующей армии.
«Держи карман шире, – злорадно подумал Роман. – Сейчас они тебе расскажут все, что знают… Жаль только, знают они маловато!» Положение дел на русско-германском фронте оставалось загадочным даже в лучшие времена. Теперь же, в условиях полного безвластия, вовсе стало уравнением со многими неизвестными.
Тем не менее, Бонч-Бруевич подозвал вождей к разложенной на большом столе карте, показал полосы фронтов, перечислил армии, назвал командующих. Затем он честно признался, что главной чертой действующей армии стало массовое дезертирство личного состава. Сообщения фронтов и армий приходили нерегулярно, исключительно по доброте душевной отдельных командиров. Румынский фронт генерала Щербачева вообще прервал всяческие отношения со Ставкой, Юго-Западный и Северный присылали редкие сводки. Относительный порядок сохранялся лишь на Западном фронте, главнокомандующим которого избран большевик Мясников.
Посланцы Совнаркома закивали: дескать, знаем товарища Мясникова. Бонч-Бруевич начал называть приблизительные цифры оставшейся на фронтах живой силы и оружия, но тут из-за стен губернаторского дома донесся неясный гул выкриков.
– Что там происходит? – раздраженно поинтересовался Крыленко.
Адам посмотрел на Дзержинского и, правильно поняв движение руки, скомандовал:
– Полурота, к бою. Примкнуть штыки.
Он выбежал из кабинета, сопровождаемый партийными боевиками.
– Назар, веди взвод, – шепнул Рома и крикнул: – Первое отделение, за мной!
Ускоренным шагом они шли к парадному входу, и шум голосов становился все отчетливее.

Выбежав на улицу, Роман догадался, что дела плохи. Разгоряченная толпа пьяных солдат, матросов и каких-то непонятных людей в разномастной одежке пыталась ворваться в губернаторский дворец, а дюжина солдат Литовского полка с трудом сдерживала их натиск. Нетрудно было сообразить: здесь может повториться расправа, которая в прежней реальности случилась на вокзале, возле поезда главковерха прапорщика Крыленко.
Наседавших было с полсотни, но по темной улице подтягивалось подкрепление. Толпа громко вопила, требуя выдать на расправу царских сатрапов, держиморд и вурдалаков. Разобрать удавалось только обрывки фраз:
– …Мы кровь проливали… смерть золотопогонной сволочи… вдоволь кровушки солдатской попили, пора ответ держать… братцы, большевики революцию предали… а ну, выводи сюда Духонина… бей их, товарищи, пришло наше время… за все ответите… у них там сто бочек самогона в подвале… большевики с генералами сговорились… всех поубиваем… за что сражались…
Боевики Адама остались у дверей, а взвод Селютина присоединился к гвардейцам, уплотнив цепь защитников. Двумя руками держа винтовку перед грудью, Роман отпихнул настырного парня в куцей куртке поверх расстегнутого офицерского мундира на голое тело. Рукоятка затвора разбила нос парню, тот отскочил, вытирая картузом кровь с лица. Матросы селютинского взвода и подоспевшие красногвардейцы заработали прикладами, заставив толпу отступить.
В схватке наступила короткая пауза, но толпа выросла и теперь в несколько раз превосходила числом комендантскую полуроту. Для острастки Адам выстрелил в воздух из маузера. Плотная масса нападавших заколыхалась и даже откатилась на шаг-другой. После двух следующих выстрелов стало чуть потише, и Адам попытался урезонить бузотеров.
Оратором он оказался не слишком умелым, говорил общие слова, выкрикивал лозунги. Призывы к сознательности в такой ситуации были явно неуместны.
– Товарищи, прошу вас разойтись. – От натуги голос Адама становился сиплым. – Я был на каторге, шестнадцать лет я боролся за победу революции, но сегодня не нуждаюсь в безумной мести. Там, в доме, вожди революции решают важные вопросы. Генералы нужны Советской власти, никто не будет казнен без суда. Все, кто виновны, понесут законное наказание перед трудовым народом…
Тощий долговязый солдат, размахивая саперной лопаткой, протолкался из толпы в передние ряды и попер на Дракуна и Самойлова. Его лицо, заросшее косматой рыжей бородой, аж перекосило от ненависти.
– Измена! – завизжал он. – Они там наш самогон пьют и революцию продают. Бей гадов, убить всех на хрен, пся крев! Вперед, братишки, за революцию, за волю народную!
Он рубанул лопаткой, целясь в голову Самойлова, но матрос успел прикрыться винтовкой. Лезвие шанцевого инструмента соскользнуло по стволу трехлинейки и ударило по плечу. В ответ Саня-Дракун от души врезал рыжему прикладом в район переносицы, и тот упал под ноги напиравших сзади погромщиков.
Снова стало шумно, над массой людей, запрудивших узкую улицу, взвился чей-то вопль:
– Матросы наших бьют!
Крикнувшего немедленно поддержали другие:
– Большевики выпустили Корнилова и хотят у народа землю отнять!
– Красные нас продали за бочку самогона!
– Братцы, верно говорю – в Ставке большевики нас немцам продают!
– Немецкие генералы приехали в Ставку, большевики сговариваются с Корниловым и немцами!
Тупая бессмыслица обвинений никого не смущала, ибо толпа безумна по определению. Если даже в отдельности каждый человек в толпе обладал каким-то крохотным рассудком, то все вместе они превращались в стаю гиен. Толпа была многоглавым бешеным чудовищем, управляемым животным инстинктом. Выкрики вожаков лишь распаляли погромщиков, укрепляя злобу и жажду крови.
Больше сотни вооруженных безумцев с остервенением бросились на приступ, топча упавших. Завязалась яростная потасовка, десятки людей отбивали удары и сами свирепо били прикладами, кулаками. Уже пролилась первая кровь, были разбиты головы, кто-то отползал, волоча непослушную ногу.
Не было никакой возможности управлять подразделением. Матросы, солдаты и красногвардейцы перемешались и медленно отступали под натиском озверевшей толпы. Слева от Романа дрался Батя, справа – невысокий крепыш из Литовского полка. В отличие от солдат, матросы умели обращаться с винтовкой немногим лучше Романа, да и применять штыки не решались, в точности как он. Они колотили прикладами, и Роману даже удалось сбить с ног одного противника.
Однако место поверженного погромщика немедленно занял маленький, но жилистый мужичонка, проявивший невероятную силу. Схватив обеими руками винтовку Романа, коротышка дернул оружие на себя. Пошатнувшись, Роман удержал трехлинейку и даже сумел по-футбольному пнуть противника сапогом в пах. Тот заверещал, вконец осатанел и рванул винтовку резко вверх, угодив затвором Роману в челюсть. Это был настоящий нокаут.
Теряя сознание, Рома начал заваливаться на подкосившихся ногах, но винтовку не выпустил. Падая, он своей массой увлек более легкого противника. Силач-коротышка упал на Романа сверху и занес финку. Осознание близкой смерти наполнило кровеносную систему мощным выбросом адреналина. Роман резко выпрямил державшие винтовку руки, отбросив бандита-легковеса. Одновременно он сильно толкнул коротышку ногой, перекатился и тем самым спасся от клинка, но трехлинейку все-таки выронил. Его противник немедленно поднял гениальное творение Мосина и, гнусно скалясь, прицелился в лежащего Романа.
Рука скользнула в карман, вытаскивая пистолет, но сознание понимало, что браунинг стоит на предохранителе и выстрелить удастся далеко не сразу. Роман снова перекатился, грохнули выстрелы, пуля взметнула снег на расстоянии шага от его головы. Привстав на колени, Роман снял пистолет с предохранителя, передернул затвор и лишь после этого заметил, что его противник лежит, скрючившись, на боку в медленно растекающейся луже крови. Вернув себе винтовку, Роман со стоном схватился за ушибленную челюсть.
– Не зевай, Балтика! – хищно сузив глаза, крикнул ему Адам. – Стреляй в них!
«Наверное, это он выручил меня», – промелькнула вялая, как в болезненном сне, мысль. Перед глазами плавали бесформенные фигуры, руки плохо слушались. Краем сознания Роман фиксировал, как отступает ставшая совсем тонкой цепочка защитников Ставки, как Адам кричит что-то, но слова проходили мимо помутненного разума.
Неожиданно совсем рядом протрещала пулеметная очередь. Меланхолично вращая голову вправо, а затем влево, Роман увидел стоявшего вверху лестницы Левантова. Взгромоздив тяжеленный «льюис» на поручень балюстрады, Георгий выпустил вторую очередь – заняв позицию на возвышении, он поливал толпу трассами, проходившими над головами бойцов полуроты.
Бешеный зверь, каковым является толпа, весьма жесток и свиреп, но крайне труслив. Почуяв серьезную опасность, толпа распадается на отдельных существ, стремящихся спастись паническим бегством. Первая очередь Левантова приостановила напор человеческого стада, после второй очереди толпа хлынула назад и бросилась врассыпную, растворяясь во тьме переулков. Задержать удалось немногих.
Утирая кровь, капающую из разбитого носа, подошел Назар и спросил: как, мол, дела.
– Зубы вроде как целы, – со стоном буркнул Роман. – Левантову надо благодарность объявить.
– Отменно братишка врезал, – согласился взводный. – Вовремя ты сообразил.
– Четверых насмерть завалил, подранки тоже есть, – сообщил Батя. – Видать, парень, не впервой тебе по живым мишеням стрелять.
– Приходилось угощать двуногих скотов, – самодовольно подтвердил Левантов. – Я бы всех положил, но боялся своих зацепить.
В глубине темной улицы мелькнули новые тени, в ту сторону немедленно обратились стволы автоматов и винтовок, но тревога получилась напрасной. Подбежавшие люди оказались отрядом солдат под командой представителя гарнизонного солдатского Совета.
Адам и его автоматчики вернулись в здание, а все прочие занялись ранеными товарищами. Во взводе Селютина серьезно пострадали четверо, в том числе матрос из 1-го отделения, фамилию которого Роман так и не выяснил. Знал только, что парня зовут Антоном. Он стал перевязывать раненому рассеченный лоб и заплывший глаз, но появился фельдшер и не слишком вежливо потребовал, чтобы посторонние не мешали ему свое дело делать.
Встав, Роман набрал пригоршню снега и приложил к подбородку. Стало чуть легче.
– Отделение, ко мне! – негромко прошипел он. – Разберемся, кто напал на нас.
Жилистый недомерок, едва не зарезавший его в короткой схватке, валялся на мостовой раскинув руки. Одет он был в добротное – наверняка краденое – шерстяное пальто, безжалостно обрезанное чуть выше колен. Укороченные полы пальто разметались, открыв голую грудь, разрисованную наколками.
– Шпана блатная, – осуждающе сказал солдат из Совета. – Из тюрем всех подряд выпускали, вот урки и разгулялись. И дезертиры вместе с ними – эти громче всех кричат за революцию, а сами только пограбить и напиться мечтают…
Боль отпускала, Роман уже мог двигать челюстью и разговаривать. Постепенно возвращалась и способность соображать. Припомнив обстоятельства недавнего штурма, Рома коротко ругнулся и взял за грудки Саню-Дракуна. Тот аж отшатнулся, напуганный диким взглядом командира.
– Ты чего? – Саня осторожно отпихивался. – Чего случилось?
– Где тот рыжий, которого ты в самом начале приложил?
– Да хрен его маму знает… – Матрос наконец высвободил бушлат. – Ты про того, который на Тимоху Самойлова лопаткой махал? Я знатно гаду врезал, он тут же вырубился.
Роман бросился к задержанным погромщикам, однако рыжебородого среди них не было. Встревоженные матросы настороженно подняли винтовки на изготовку, а Назар хмуро поинтересовался, из-за чего шухер.
– Рыжий, вся морда бородой заросла, в солдатской одежде, с польским выговором, – объяснил Роман. – Похоже, тот самый, который пытался к штабному вагону сзади подобраться. Террорист из польского легиона!
Братишек его доводы не убедили, но Левантов нервно закричал:
– Они всегда сзади подкрадываются и бьют в спину! Может, и сейчас, пока мы тут столпились, террорист с черного хода лезет!
Взвод матросов побежал вокруг дома. Когда обогнули угол дома, впереди щелкнул винтовочный выстрел, потом еще несколько. На заднем дворе они обнаружили раненого солдата-гвардейца. Солдат рассказал, что кто-то напал со спины, выскочив из-за деревьев, и пырнул штыком или ножом. Товарищи по караулу подоспели быстро, нападавший прытко ускакал в сад, а караульные погнались за ним, стреляя вдогонку.
Заматывая бинтом колотую рану левого плеча, Роман спросил, как выглядел бандит.
– Говорю же, сзади набросился, не видел я рожу… – Солдат морщился и пыхтел. – В сердце, сука, метил, но я услышал звук и начал поворачиваться – вот клинок и вошел наискосок… Вроде бы высокий был, повыше меня… И вот еще – лях он, по-ихнему матерился. Ударил меня и прошептал: сдохни, мол, москаль, курва мать…
Понимающе покивав, Георгий глубокомысленно изрек: дескать, братья-славяне нам еще долго гадить будут.
Вернулись три солдата Литовского полка, доложившие, что гад, ранивший их товарища, махнул через ограду и скрылся в переулках. Для очистки совести Роман организовал прочесывание окрестностей, но ни в саду, ни в прилегающих улочках никого подозрительного не обнаружили.
Через час Подвойский построил охрану особняка, объявил благодарность и приказал возвращаться на вокзал. Духонина и его жену увезли в грузовике и разместили в штабном вагоне. Крыленко остался в Ставке под охраной войск, подчиненных Могилевскому городскому Совету и солдатскому комитету.

Глава 5
Обломахтунг

Проснувшись от шума голосов, Рома собрался было гаркнуть, чтобы родители перестали ссориться в его спальне. Однако сквозь приоткрытые веки он успел разглядеть бродивших в проходе между койками мужиков с винтовками. Кажется, события последних дней не были кошмарным сном.
Сев на вагонной лежанке, он спросил, щурясь от яркого света:
– Где мы, черт побери?
Чей-то голос – вроде бы Назара – прогудел в отдалении:
– Проснулся, кажись. Значит, живой.
Другой голос – тоже смутно знакомый – добавил:
– Здоров ты спать. Чай, писарем служил али пожарником.
Отмахнувшись, он пошел – по зову мочевого пузыря – в конец вагона. На этот раз он был ученый и прихватил котелок теплой воды, а в кармане бушлата со вчерашнего дня припас газетку и кусок мыла для правильной гигиены.
За окнами торопливо бежали сугробы, кусты, верстовые столбы. Вернувшись к своим, Рома поинтересовался:
– Завтрак я, конечно, проспал?
– Побудки не было, – усмехнулся Павел Андрющенко. – Держи, мы тебе оставили. Обеда пока не предвидится.
Матрос передал командиру отделения газетный сверток, в котором обнаружились несколько ломтей черного хлеба и сала, вареная картофелина, четвертушка луковицы, а также соленый огурец.
– Откуда такая роскошь? – поразился Роман. – Неужели ресторан обчистили?
Бойцы дружно посмеялись и поведали, что купили у теток, торговавших на вокзале. Причем не отобрали, угрожая лязганьем затворов, а честно расплатились. Откуда взялись деньги, Рома спрашивать не стал – видел, как братишки шарили в карманах убитых перед Ставкой погромщиков. Ну что поделаешь, на войне всякое случается.
Понимающе глядя, с какой жадностью оголодавший журналист поглощает дары фронтовой удачи, Батя грустно сказал:
– Обманул нас пулеметчик, не разжились мы выпивкой в генеральской столовой.
– Кто же знал, что там сразу часовых поставят, – вздыхая, оправдывался Левантов. – И на вокзале самогона не нашлось, до нас кто-то оприходовал.
– Самогон-то найдется, – сообщил Батя, строго добавив: – Только не советую пить. Пока вы дрыхли, как два сурка, приходил литвин из штаба. Вроде как наркомы с вами покалякать хочут. Так что подшивайте чистые воротнички, сапоги ваксой до блеска надрайте – вас еще позовут.
– Кого нас? – не понял Роман. – И за какой надобностью нас вызывали?
– Нам того не докладывали. – Цусимский ветеран развел громадными лапищами. – А звали вас двоих – тебя и Егорку.
Иван Савельич кивнул на Левантова. Тот сделал удивленное лицо, почесал зарастающую щетиной щеку и зачем-то уточнил:
– Я, уважаемый, не Егор, а Гога… Хотя называй как хочешь.
Доедая последние куски огурца, сала и картошки, Роман рассеянно слушал, как несколько матросов хвастаются: мол, успели поваляться на станции с гарными дивчинами, запросившими за услуги совсем дешевую цену. «Кстати о гарных дивчинах… – машинально подумал Рома. – Пора возвращаться в цивилизованные времена. Свои дела здесь я, кажется, закончил».
Включать машинку посреди вагона, на глазах множества свидетелей, не стоило. Пойдут ненужные разговоры, лишние хроноклазмы разразятся. Он собирался сойти на ближайшей станции, укрыться за кустами или в другом укромном уголке, где нет лишних глаз. Наверное, потом его сочтут дезертиром или без вести пропавшим.
– Прытко тарахтим по шпалам, – сказал он бодро. – Скоро ли будет Витебск?
Его не расслышали – братва резалась в какую-то извращенную карточную игру, но не «дурака», не «очко» и не «буру». Левантов пересел поближе из соседней секции, тоже посмотрел в окно и проговорил:
– Машинисты гонят полным ходом, не иначе наркомы торопятся в столицу воротиться. Витебск проследовали без остановки, когда я только проснулся. Часа за полтора до тебя. Не помнишь, какая станция следующая?
– Вроде бы из больших должны быть Новосокольников, Дно, а дальше – Царское Село… На таких скоростях к утру будем в Питере.
– К утру? Паровоз пройдет весь путь, не заправляясь углем и водой?
– Даже не знаю… Самому хочется сойти на берег.
Гога подал умную идею. Скорее всего, паровоз поставят на бункеровку. Вот на этой-то остановке и надо будет осторожненько покинуть вагон – якобы по нужде. Иначе как бы не пришлось ночью прыгать со ступеньки в снег с риском напороться на опасные острые предметы…
Воображение принялось подбрасывать еще более мрачные варианты, однако вновь появился товарищ Адам, пригласивший Мамаева и Левантова пройти за ним. Утешало лишь, что не было приказа оставить оружие в вагоне.

Впрочем, от пистолетов их освободили простейшим способом – Подвойский любезно предложил снять верхнее платье. Браунинг Романа остался в кармане дубленки. Левантов, скинув шинель, собирался повесить кобуру на гимнастерку, но Дзержинский протянул руку, отобрал ремень и спросил доброжелательным голосом:
– Где раздобыли парабеллум?
– В последних боях германца сильно побили. Снял с дохлого офицера.
Железный Феликс расстегнул кобуру, вытащил длинноствольный пистолет, зачем-то рассмотрел фабричное клеймо, одобрительно кивнул. Затем снова вложил парабеллум в деревянную коробку, но не вернул Георгию, а повесил ремень на спинку своего стула и предложил товарищам садиться.
Подошел Сталин, приветливо улыбнулся (знаем мы, чем твои шуточки-улыбочки кончаются, забеспокоился Роман) и осведомился:
– Не откажетесь с нами отобедать?
Незнакомый мужик в кавалерийском мундире принес большую кастрюлю, из-под крышки которой выбивался ароматный пар. Поставив кастрюлю на стол, кавалерист ушел, но вскоре вернулся со стопкой тарелок, ложками и буханкой хлеба – опять-таки черного. В следующий заход на столе появились миска соленых огурцов, стаканы и большая бутылка с прозрачной жидкостью. Хотя на бутылке не было этикетки, Рома предположил, что в стеклянном сосуде находится водка, и угадал.
– Угощайтесь, товарищи, – пугающе ласково произнес Дзержинский.
Борщ оказался жиденький. Роману досталось полкартофелины, кусок сала и немного капусты. Учитывая время и место действия, не так уж плохо. Сталин предложил выпить за успешное выполнение важного задания революционного Советского правительства. Водка шершаво, как жидкий напильник, полилась в гортань, напомнив «Московскую» провинциального розлива или «Сибирскую», появившуюся на прилавках незадолго до Олимпиады.
Худшие опасения Романа сбылись молниеносно. Умудренные подпольным опытом большевики-конспираторы непринужденно превратили застольную беседу в основательный допрос. Даже странно, что они так поздно решили выведывать подробности темного прошлого подозрительной парочки.
Первым попал в обработку Левантов. Радиста-пулеметчика раскручивал Подвойский, дотошно расспрашивая про дела на Румынском фронте. Георгий отвечал словоохотливо и рассеянно, все время поглядывая на бутылку. Внезапная лаконичность поразила Георгия, когда разговор зашел о его жизни перед войной и во время войны. Опустив глаза в почти пустую тарелку, солдат буркнул:
– Разное бывало, когда в первый раз дезертировал… Прошлой зимой все-таки замели… без документов. А не то…
Он замолчал. «Бродяжничал, наверное, – подумал Роман. – А может, на большой дороге промышлял». Наверное, похожие мысли посетили не только его, потому что Дзержинский настойчиво повторил вопрос.
– Руки у вас интеллигентные, – сказал Железный Феликс. – Не похоже, что занимались тяжелым физическим трудом.
– Тяжелым, но не физическим. – Георгий поднял грустный взгляд. – Говорю же, много всякого случилось, когда папашу посадили.
С минуту Дзержинский пристально разглядывал его, но пулеметчик выдержал детскую игру в «гляделки».
– Ну, к этому вопросу мы еще вернемся, – многозначительно произнес будущий глава ВЧК. – Какое у вас образование?
– Реальное училище и три года технического. Кроме того, занимался самообразованием, люблю художественную литературу, синематограф, оперетту…
– Языки знаете?
– Немного. Английский и немецкий.
Неожиданно Подвойский произнес непонятную фразу. Георгий не обратил внимания на странные звуки и выжидательно смотрел на Дзержинского. Подвойский прокомментировал:
– Похоже, ни греческого, ни латыни он не знает.
– Он же сказал, что учился в реальном, а не в гимназии, – сказал Сталин и перевел взгляд на Романа. – Вы говорили, что были связаны с московскими подпольщиками. Кто может подтвердить ваши слова?
Роман был совершенно спокоен – подобную ситуацию он репетировал заранее. По-простому, можно было врать все, что в голову взбредет. Вожди революции смогут проверить его слова не раньше, чем поезд доберется до Ленинграда, то есть до Питера, а к тому времени матроса Мамаева в эшелоне уже не будет. Тем не менее, он заблаговременно подготовил убедительную легенду, проверить которую не сможет даже Чрезвычайная комиссия.
– Ну с самим товарищем Покровским я почти не знаком. Только однажды сильно поспорили насчет личности Ивана Грозного… Немного знаю Осинского – его настоящая фамилия Оболенский, зовут Валериан Валерианович. Нашей группой руководил товарищ Аркадий, настоящую фамилию не называл. Оружие и сведения о военных приготовлениях я передавал Маклакову, вот кто сможет убедить вас, что я не провокатор.
На самом деле проверить его слова было весьма сложно. Пресловутый товарищ Аркадий, он же Евсей Флейшер, за три дня до штурма Зимнего был направлен из Москвы в Харьков, где вскоре погибнет в боях с украинскими националистами. Иван Маклаков должен быть убит сегодня ночью в перестрелке с пьяными анархистами.
– На провокатора вы не похожи, хотя ваши действия непросто объяснить, – заметил Сталин почти миролюбиво. – Но мне трудно поверить, что вы могли спорить с Покровским.
– Это было непросто. Михаил Николаевич растоптал меня и заявил, что мои взгляды на опричнину лишены классового анализа, а потому я скатываюсь на антимарксистские позиции…
Его прервал дружный хохот. Сталин смеялся, закрыв глаза ладонью. Дзержинский держался за грудь, будто задыхался – вероятно, уже появились признаки туберкулеза. Подвойский уронил пенсне, но поймал на лету и теперь размахивал им, как дирижерской палочкой.
– Знакомая история с нашим историком, – сказал наконец Сталин. – Вы представьте, на Лондонском съезде… Ну, неважно. А вы говорили, что журналистом работали. В каких газетах?
– В основном, писал статейки в бульварных листках вроде «Московского слова», в «Зрителе» печатался, в «Развлечении». Это позволяло сводить концы с концами. Потом наловчился писать авантюрные романы с продолжением, в издательстве Желтова вышли мои книжки «Грешная Афродита», «Офицер и крестьянка», «Измены Наташи Ростовой», «Англицкий шпион», «Подлинная история Анны Карениной». Потом, уже во время ссылки, туркестанский «Верблюд и одалиска» печатал мой авантюрный роман с продолжением «Гарем турецкого паши».
– Видел такую дрянь в книжных лавках, но никогда не читал, – сообщил Подвойский. – И не стыдно вам? Вроде бы юноша правильных взглядов, а писали развлекательные глупости на потребу буржуазной публике.
– Напрасно вы так думаете. – Рома сделал обиженное лицо. – Я под развлекательной оберткой старался разоблачать царский режим и буржуазные нравы. Вот, например, «Подлинная история Анны Карениной»…
Сюжет этой ненаписанной книги он придумал еще в студенческие годы. Сначала компания просто дурачилась, потом пытались слепить капустник для институтского театра самодеятельности, потом пьеса превратилась в сценарий факультетской команды КВН, а потом они снова дурачились. По сюжету Анна, кидаясь под поезд, промахнулась, не попала под колеса, но вмазалась лбом в стенку вагона и потеряла память. Ее подобрали цыгане, Анна прижилась в таборе, выступала на базарах с песнями и плясками. Тем временем ее дочка выросла, связалась с революционерами и швырнула бомбу в губернатора. На суде память внезапно вернулась, когда Анна узнала в прокуроре своего сына от Каренина. Следовала жуткая сцена: сын тоже узнал матушку, которую считал безвозвратно погибшей, помог освободить сестру, и они втроем бежали в Краков, чтобы присоединиться к революционным эмигрантам. Однако в перестрелке на границе Анна ранена и попадает в руки жандармов. В тюрьме она встречает Родиона Раскольникова, приговоренного к каторге за убийство старухи-процентщицы. Каторжники бредут по Владимирскому тракту, а за ними неотступно следуют покинувшие могилу старуха-процентщица и ейная племянница, коих нечистая сила послала погубить Анну Каренину…
– Прекратите, не могу больше слышать! – вскричал Подвойский, у которого от смеха слезились глаза.
– Действительно, у нас есть разговор поважнее, а времени маловато, – поддержал его Дзержинский.
Он посмотрел на Сталина, тот кивнул, раскурил трубку и, пуская ядовитый махорочный дым, произнес:
– Поймите наше недоумение, товарищи. Приходят двое, между собой якобы незнакомые, пугают нас предсказаниями, причем предсказывают одно и то же, словно сговорились.
– Но ведь ничего плохого не случилось, – жалобно-виноватым тоном нашкодившего гимназиста захныкал Гога Левантов. – Не знаю, какого лешего матроса понесло разыгрывать из себя пифию, за него отвечать не собираюсь…
Резким голосом, интонации которого вскоре будут принуждать к откровенности самых махровых контрреволюционеров, Дзержинский отрывисто потребовал:
– За себя скажите.
– Ну как вам сказать… Много всякого на фронте насмотрелся. Знаю, чем такие набеги на штаб кончаются. Вот и посчитал своим долгом предупредить. Вы уж извините, ради мировой революции, если неправильно поступил.
– Трудно сказать, правильно или неправильно поступили вы, – задумчиво, как бы размышляя вслух, проговорил Сталин. – Трудно сказать, правильно или неправильно поступили мы, когда поверили вам и отправились в Ставку. Как видим, обошлось без большого кровопролития, настроения офицерства не качнулись в сторону открытого выступления против Советской власти. Но мы не можем сказать, что бы случилось, не послушай мы ваших советов.
– Боюсь, это можно представить. – Дзержинский говорил, кривясь, как будто лимон прожевал или зубы болели. – Крыленко собирался ждать Духонина в своем вагоне. А там, на рельсах, такая толпа из сотни бандитов легко смяла бы охрану. И не только Духонина бы закололи, но и самого Крыленко. И никто не знает, как бы тогда повели себя офицеры, батальон георгиевских кавалеров, ударные батальоны – этого добра тоже поблизости хватает.
Протерев пенсне, Николай Ильич Подвойский резким движением встал со стула, подошел к окну и, глядя на закат, сказал:
– Ну почему же никто не знает? Как вы сказали, товарищ Юзеф, это вполне можно представить. Немалая часть офицеров стала бы враждебнее к большевикам, а разве нам такое нужно?
– Согласен, – сказал нарком и член Политбюро. – Офицеры, как и крестьяне, политически ненадежны, мы стараемся сохранить их нейтралитет, и никак нельзя отпугивать военных. Они нам еще пригодятся.
– Вот именно, – подхватил Роман. – А такие, как Иудушка Троцкий, а также его прихлебатели вроде Крыленко, Дыбенко, Раскольникова и Антонова-Овсеенко…
Он замолчал под удивленным и зловещим взглядом Сталина. Вынув трубку из челюстей, нарком осведомился настороженно:
– Что вы имеете в виду? У вас есть сведения о том, что народный комиссар Троцкий собирает свою фракцию?
«Попался, – запоздало сообразил Роман. – Их вражда еще не перешла в активную фазу. В данный момент Сталин испытывает лишь легкое раздражение в отношении Троцкого». Надо было выкручиваться.
– Насчет фракции не скажу, но мы, в партийных ячейках, все-таки видим, что творится. Вокруг наркоминдела собираются чрезмерно радикальные революционеры, готовые проливать реки крови там, где можно бы обойтись словами убеждения.
– Верно говорит, – как всегда неожиданно поддержал его Левантов. – У них, у троцкистов, мозги набекрень. Потом всем трудовым народом расхлебывать будем.
Вожди переглянулись, после чего направили задумчивые взгляды на матроса и солдата. Подняв указательный палец, Подвойский сказал строго:
– Конечно, в руководстве партии случаются разногласия, но говорить о фракциях не стоит. Нет в партии большевиков никаких фракций. Тем более нельзя использовать такие слова, как «троцкист».
Следующий выкрик Георгия поразил Романа, да и всех остальных – Левантов совершенно отбросил свою обычную маску веселой флегматичности.
– О троцкизме говорить пока рано, зато стоит подумать, на какие денежки жил он в роскошных отелях Нью-Йорка. Кто-то верит, будто за его статейки многотысячные гонорары платили? Да он скорее гонорею заработал бы, чем гонорары!
Последовал новый обмен многозначительными взглядами. Дзержинский негромко проворчал: мол, об этом давно следовало подумать, но Старик почему-то ценит давнего приятеля по лондонской эмиграции. Затем, сильно хмурясь, «товарищ Юзеф» опять обратился к Роману:
– Расскажите, каким образом вы пришли к выводу, что в Ставке может случиться нападение на Духонина.
– Чистая логика. – Рома пожал плечами. – Мы на флоте насмотрелись, как толпа теряет рассудок и начинает убивать командиров. Что-то подобное должно было случиться и в Могилеве. Признаюсь, я боялся более серьезных происшествий. Поэтому и просил, чтобы в Ставку поехали спокойные люди, способные принимать разумные решения.
Взгляды старых большевиков оставались недоверчивыми, но не враждебными. После недолгого молчания Дзержинский сухо проговорил:
– Простая логика? Порой мне казалось, что вам точно известно все, что должно случиться.
– Если бы я знал, что случится, то действовал бы совсем иначе, – вырвалось у Романа. – Я бы встретил напавших на Ставку не прикладами, а залпами. Я бы постарался взять живьем рыжего главаря. Я бы устроил засаду в саду губернаторского дома, чтобы пленить террориста, который пытался проникнуть через задний проход… простите, через черный ход. Наконец, я бы постарался уговорить вас отправить двумя днями раньше тысячу надежных бойцов прямо на станцию Старый Быхов, чтобы не допустить бегства Корнилова, Деникина и остальных.
Втайне он рассчитывал разрядить обстановку, насмешив собеседников якобы случайной оговоркой насчет заднего прохода. Однако засмеялись они совсем по другому поводу. Подвойский сказал, усмехаясь:
– Не корите себя, товарищ, нам не дано знать будущего, ясновидцы – это глупый средневековый предрассудок. Между тем вы своевременно посоветовали нам отрядить часть войск на перехват корниловского отряда. К вашему сведению, нашим товарищам удалось установить, по какой дороге идет его банда, и генерала Корнилова ждет засада с бронепоездом.
– Прекрасно. – Рома криво улыбнулся, затем процитировал старую любимую книжку: – Я – жуткий молодец. Очень надеюсь, что революция не приведет к гражданской войне, что не будет братоубийства, разрухи, многомиллионных жертв, эпидемий.
– Эпидемий? – настороженно переспросил Сталин. – Каких эпидемий?
Хватив еще полстакана водки, Роман популярно разъяснил, откуда возьмутся эпидемии чумы, оспы, чахотки, тифа сыпного и брюшного, равно как остальные прелести, неизбежно сопровождающие войну и разрушение государственных механизмов. Понимающе покивав, Дзержинский согласился:
– Действительно, простая логика. Увы, товарищи, эта парочка – либо исключительно подготовленные провокаторы, либо просто умные люди. Я не могу представить, кто бы мог подослать к нам агентов-провокаторов, чтобы предотвратить гражданскую войну.
– Как я уже сказал, ясновидение противоречит материалистическому мировоззрению, – поддакнул Подвойский. – Никто не знает, какое будущее нас ждет.
Он был прав лишь частично. К примеру, еще вчера Рома точно знал, какое будущее ждет Россию. Сегодня, когда реальность изменилась, его знания перешли в состояние стремительной девальвации. Поток событий хлынет в другое русло, история будущего неотвратимо изменится. Он совершенно не представлял, какой станет обновленная история, мог лишь надеяться, что смог улучшить будущее, предотвратив гражданскую войну. Тем не менее, кое-какие соображения, основанные на знании разрушенной реальности, у него имелись. Поэтому следовало предупредить этих людей за недолгие часы, которые он проведет в их времени. Потом будет уже поздно.
Расплескав по стаканам содержимое бутылки, Рома провозгласил тост:
– Товарищи, предлагаю выпить за наше светлое будущее. Постараемся справиться с теми угрозами, которые можно предвидеть из сегодняшнего дня.
Взгляды вождей выражали скепсис и сомнение, но водку все выпили, как положено, залпом. Неизбежно должен был последовать вопрос о тех угрозах, которые предвидит излишне умный московский журналист, но первым высказался Левантов. Морщась, он проворчал:
– Водка-то кизлярская. Горло дерет, как рашпиль.
– Не лучшего качества, – признал Сталин. – А вы какую обычно пили?
В который уж раз на протяжении авантюрного похода сквозь бездну времени Роман похолодел от страха, предчувствуя близость провала. Как бы хорошо ни готовился он к выполнению миссии, но всех деталей жизни в прошлом узнать невозможно. Рома понятия не имел, какие сорта водки или коньяка существовали в этом времени. В отличие от него Левантов прекрасно разбирался в проблеме и, отмахнувшись, лениво сказал:
– Лучше всех настоящая «Московская особенная» по рецепту профессора Менделеева. Но кто ж его знает, какую дрянь нам разливали в кабаках и трактирах. Вот я однажды пил настоящую грузинскую чачу – это, я вам скажу, нечто потрясающее.
– Друзья-кавказцы тутовкой угощали, – осмелился вспомнить студенческие годы Роман.
Сталин ностальгически хмыкнул – не иначе подумав о родных краях. Однако Дзержинский бросил раздраженно:
– Угомонитесь, пьяницы. Мамаев, вы намекали, будто какие-то угрозы предвидите…
Дрянная водка развязала язык и звала на подвиги. Рома с огромным трудом удерживал слова в гортани, чтобы не сболтнуть лишнего. Говорить приходилось медленно и сбивчиво, словно он был мертвецки пьян.
– Так точно. Кое-какие предположения можно сделать. Даже если не случится большой гражданской войны, будут вспыхивать мелкие мятежи. Нельзя исключить наступления австро-венгерских и турецких войск. Сепаратисты поднимут голову, постараются подавить Советскую власть на периферии – в Бессарабии, на Украине, Кавказе, в Средней Азии.
– Антанта начнет интервенцию – к гадалке не ходи, – присоединился Левантов, демонстрировавший недюжинный пророческий дар. – Англичане на севере высадятся, японцы Владивосток захватят, и американцы в Сибирь могут забраться…
– Казаки будут бунтовать. – Роман попытался непослушными пальцами взять бутылку, где оставалось грамм триста «огненной воды».
– Казачество расколется, – пренебрежительно размахивая пустым стаканом, возразил Георгий. – Богатых казаков немного, а бедняки за большевиков встанут… Нет, дорогие товарищи, главная опасность – это националисты окраин. И, конечно, интервенты. А у нас флот совсем слабенький…
Осуждающе посмотрев на двух оракулов, едва вяжущих пресловутое лыко, Сталин укоризненно покачал головой и высказался: дескать, пьянство может оказаться пострашнее даже самых грозных интервенций. Затем отобрал у Романа бутылку и распорядился, чтобы принесли чай покрепче.
– Вы заговариваетесь, молодые люди, – осуждающе добавил Подвойский. – При чем тут флот?
Все верно, большевистские лидеры Советской России пока не понимают всю важность военного флота для великой державы. Потому и пустят на переплавку прекрасные линейные крейсера. Спохватятся, когда поздно будет – ни заводов не останется, ни кораблестроителей.
Сил для продолжения борьбы не оставалось. Чувствуя, что сделал даже больше, чем был способен, Роман тоскливо глотал обжигающий чай, закусывая рафинадом базальтовой твердости. «Если проскочим Дно без остановки, прыгну на ходу, – решил он. – Как там у Высоцкого – я б прыгнул в ночь из электрички…»
Между тем Георгий обжегся, хлебнув слишком горячего чая, и хрипло заявил:
– Будущее в наших руках, товарищи. Мы должны четко представить себе мир всеобщей справедливости и построить идеальное общество, в котором будут жить ваши… то есть наши потомки.
– И как же вы представляете себе этот мир идеального будущего? – осведомился Дзержинский с мрачной физиономией. – Уэллса мы читали, но не воодушевились.
И тут Левантова понесло, как того Остапа. Телеграфист-пулеметчик, якобы знакомый с юным Лаврентием Берия, принялся описывать будущее в таких подробностях, что Роман мгновенно протрезвел.
Георгий красочно описывал страну, застроенную прекрасными многоэтажными домами, в которых из крана течет горячая и холодная вода. Он говорил о заводах, на которых умные машины освободят рабочих от большей части физического труда, а людям-специалистам останется лишь управленческая и конструкторская деятельность. Подозрительно точно рассказал Гога про танковые армады будущей войны, про реактивные самолеты и ракетные снаряды, про бомбы, способные превратить в грибовидное облако целый город. Затем Роман услышал о соединенных во всемирную сеть электрических аппаратах, с помощью которых человек, не выходя из дома, сможет смотреть любые кинофильмы, видеть и слышать друзей с других континентов и даже управлять целым заводом автоматических станков…
Подобный бред едва не рассеял подозрения Романа, всерьез решившего, будто Левантов тоже явился в 1917 год из будущего. К его ужасу, подозрения были подтверждены буквально следующими словами Георгия, поведавшего, что 12 апреля 1961 года очень большая ракета поднимет в космос русского офицера летчика по имени Юрий Гагарин.

Притворившись пьяным, Рома попросил разрешения вернуться к подразделению. Надев полушубок, он первым делом нащупал пистолет в боковом кармане. Левантов тоже застегивал ремень с кобурой.
Махнув им на прощание, Сталин печально проговорил:
– Шестьдесят первый год? Не скоро… Мне будет восемьдесят два… Не доживу, наверное. В нашем роду мужчин-долгожителей не было.
«Не доживешь чуть больше восьми лет», – мысленно согласился Роман и сказал бодро:
– Ну почему же? Если вести здоровый образ жизни, меньше курить, регулярно делать физические упражнения – можно и больше прожить.
Сейчас его больше всего беспокоил Гога. Еще на звездолете Роман слышал обрывки разговоров, из которых сделал тревожный вывод. Кажется, ставшие его друзьями люди будущего предполагали существование неизвестных оппонентов, которые тоже пытались изменить историю. В предпоследний день Бартольд прямым текстом сказал Рагнаре и Лантаниуму: дескать, у нас есть конкуренты. И вот выясняется, что некий Георгий Левантов осведомлен о событиях будущего, то есть прибыл в ноябрь 1917 года из более поздних времен.
Дважды два всегда равно четырем, а скальпель Оккама отметает усложненные гипотезы. Таким образом, элементарная логика заставляет предполагать, что Гога и есть представитель конкурентов. Решение также казалось очевидным – пристрелить, пока не наделал бед. Хотя, с другой стороны, до сих пор от Левантова не было никакого вреда кроме пользы. Вдвоем они совершили МНВ, ведь в одиночку Роману не удалось бы отменить могилевскую катастрофу.
Сжимая в кармане рукоятку браунинга, Рома лихорадочно раздумывал, как ему поступить. Победила давняя привычка перекладывать ответственность на старших по званию, должности и прочим важным показателям. «Пусть Карло и Кориандра скажут, что с ним делать, – решил он. – Один хрен, на глазах у такой толпы стрелять нельзя. Свои же на штыки поднимут».
Когда они шли по вагону, занятому отрядом Красной гвардии, паровоз разразился гудками и стал сбавлять ход.
– Вроде тормозим, – обрадовался Георгий.
Красногвардеец, носивший тужурку железнодорожника, подтвердил:
– На станции Дно будем стоять не меньше часа. Бригада на паровозе из нашего депо, они еще в Могилеве плакались, что до Питера угля не хватит.
Повернувшись к Роману, мнимый пулеметчик умоляющим голосом прогундосил:
– Слышь, командир отделения, как бы мне на твердый грунт сойти? У взводного просить разрешения или твоей власти достаточно?
– Я почему-то думаю, что все свалят на берег без всяких разрешений. – Прочно войдя в роль бывалого морского волка, поросшего ракушками от макушки до портянок, Рома добавил: – Как только пришвартуемся, сразу и сойдем на причал… ну, сам понимаешь, на перрон.
– Пойдем на Дно. – Гога понимающе подмигнул.
Вернувшись на свою лежанку, Рома вытащил пистолет, оттянул затвор, засылая патрон в ствол, поставил браунинг на предохранитель и снова убрал в карман. Недоумевающей братве он объяснил: дескать, возле Ставки не смог быстро выстрелить, поэтому теперь его машинка будет всегда заряженная и готовая к бою.
– Умные люди две волыны таскают, – просветил его Иван Савельич. – Одну в кобуре на боку, другую в кармане. Если горячо станет, лучше палить с обеих рук.
Совет звучал вполне здраво, и Рома решил, что в следующий раз, если будет надобность, обязательно раздобудет наган в кобуре.
Эшелон между тем остановился на темной станции. Толпа вооруженных людей хлынула на перрон, Левантов сразу пропал из виду. Роман торопливо пересек пути, отбежал подальше, вышел к пустырю и спрятался в кустах. Вроде бы никто здесь его не видел.
Не обращая внимания на мороз, он расстегнул полушубок и бушлат, задрал форменку и тельняшку. Из внутреннего кармана тонкой фуфайки неведомой, но прекрасно гревшей тело материи он извлек плоскую – в локоть размером и карандаш толщиной – гибкую квадратную пластину мультифункционала. Волшебный аппарат легко развернулся, открыв клавиши, как на пишущей машинке. Засветился голографический куб – своего рода трехмерный экран. Роман быстро ввел пароль и выбрал в меню команду вызова звездолета.
И тут случилось страшное – «Мечтатель» не ответил. Чуть ли не матерясь в голос, Рома повторял и повторял отправку сигнала, но не получал ответа.
Прошло много времени – он потерял счет минутам, прежде чем на голографии появилось перекошенное помехами прекрасное в нечеловеческом совершенстве лицо Кориандры. Объемная картинка словно искажалась, отдельные фрагменты исчезли, замененные нагромождением разноцветных кубиков.
– Роман, это ты… – Звуки голоса рвались, прерываясь шипением, позвякиванием и гудением. – Произошло…
– Не слышу, – слишком громко сказал Роман. – Что происходит? Я выполнил миссию. Когда пришлете катер?
– …ближайшее время не можем… никли пробле… в далекое прошлое… пробую другие частоты… – Некоторое время были слышны лишь неразборчивые потрескивания, затем голос Кориандры произнес отчетливо: – У нас возникли проблемы. Продержись немного, мы скоро вернемся.
На этом оптимистичном заверении связь прервалась. В отчаянии Рома принялся переключаться на другие диапазоны частот, однако вместо звездолета ответил совсем другой абонент. Вытаращив глаза на голографию знакомой физиономии, Роман прошептал в полном обалдении:
– Ты? Откуда ты взялся?
После паузы объемное изображение, запинаясь, ответило:
– Представь себе, у меня возник такой же вопрос. Наверное, нам нужно поговорить… – Помолчав, голографический собеседник загадочно произнес: – Да уж, полный обломахтунг…
Они договорились встретиться на перроне возле вагона комендантской полуроты. Роман спрятал ненужный мультифункционал в карман фуфайки, заправился и, держа ладонь на рукоятке пистолета, зашагал к станции. Примерно на полпути он резко остановился, вспомнив первый вопрос Кориандры: «Роман, это ты?..» Очевидно, красавица из XXIV века подозревала, что подобные устройства связи могли быть не только у Романа Мамаева.
Злой и решительный, он продрался сквозь кусты и продолжил путь к железнодорожному узлу, на котором отрекся от престола государь Николай Александрович. Над ухом назойливо гудел крылышками какой-то жук, чудом не впавший в зимнюю спячку. Впереди сигналили гудками и светили прожекторами паровозы, по перронам и путям бродили бойцы разных подразделений, а матрос-комендант Приходько матерно требовал от командиров загонять личный состав обратно, вашу мать, по вагонам, потому как пора отправляться.

Глава 6
Сражение в пространстве и времени

Далекие предки, еще не создавшие даже радиолокацию, понятия не имели о корабле, притаившемся на расстоянии десятков мегаметров от планеты. «Мечтатель», субсветовой космический корабль 2-го поколения, заложенный на орбитальной верфи 4 февраля 2309 года и стартовавший к звезде Капелла 28 марта 2314 года, завис на геостационарной орбите в конце осени 1917 года. В городе Могилев, где развернулись главные события хронокоррекции, было утро 21 ноября, в Англии заканчивался предыдущий день, а где-то над Тихим океаном вскоре наступит 22-е.
Технари во главе с Лантаниумом устали ждать и занялись проверкой оборудования. Главный реактор дремал на минимальной мощности, роботы под руководством Карло тестировали отражатель, Бартольд перезагружал программы, Рагнара управляла роботами, перебиравшими генераторы кваркового синтеза. Вахту возле мониторов несли две главные в экипаже стервы. Поскольку обе с давних пор немного враждовали, женщины сидели за мониторами в разных отсеках, однако изредка переговаривались, обмениваясь впечатлениями, а также спонтанно возникавшими мыслями.
Разумеется, ни та, ни другая, ни два их предшественника не следили за событиями в режиме реального времени. Альтаира и Кориандра спокойно проспали предыдущие десять часов и теперь изучали накопившиеся видеофайлы. Наблюдение за происходящим на Земле вели миниатюрные роботы, передававшие изображения и звуки на звездолет. Крохотные устройства предназначались для слежения за фауной других планет, но Кориандра, астробиолог экспедиции, предложила использовать их на Земле, придав внешний вид летающих насекомых.
Приступив к просмотру, Кориандра была даже немного разочарована: основная фаза воздействия на ход исторических событий уже свершилась. Перед ней мелькали трехмерные картинки, записанные видеокамерами в эшелоне. Сцены примитивного быта предков она брезгливо прокручивала, при этом порой пропускала важные подробности. Поэтому некоторые события стали для нее сюрпризом. Несколько минут Кориандра смотрела кадр за кадром, а потом, остановив изображение, открыла отчет предыдущей смены.
Как и следовало ожидать, Бартольд и Рагнара тоже следили за происходящим на планете не очень-то внимательно. Важный факт встречи «исполнителя Мовитц» с «исполнителем Зелен» они лишь зафиксировали, не придав особого значения. Кориандре пришлось потратить лишних полчаса, чтобы выяснить удивительный факт: оба исполнителя заявились в одну и ту же точку столицы, причем теперь оказались в одном транспортном средстве.
Связавшись через интерком с Бартольдом, она потребовала объяснений.
– Да не дергайся ты, – рассеянно посоветовал инженер-оператор, он же навигатор звездолета. – Ну пересеклись они. Ничего страшного. Ничего друг о друге не знают, однако действуют на удивление синхронно.
– Исполнители должны были работать сепаратно, воздействуя на разные точки, чтобы изменить узловые события…
– Это хорошо в теории. У них пока что-то получается, и это больше, чем я надеялся.
– Даже не знаю, что потрясает меня сильнее – твоя тупость или…
– Заткнись, истеричка. Ты мешаешь мне работать.
С этими словами навигатор отключил и заблокировал ее канал. После продолжительного приступа бешенства Кориандра снова обратилась к записанным на планете кадрам. Ярость вскоре вернулась, быстро сменившись отчаянием. Исполнители грубо и необъяснимо нарушали все инструкции, уклонившись от предписанного им сценария. Они безответственно вмешивались в события на разных уровнях, создавая рискованные нарушения последовательности событий. К своему сожалению, Кориандра не могла просчитать последствия этой самодеятельности, но предчувствия появились весьма мрачные.
Дальнейшее вмешательство и вовсе напоминало ночной кошмар, когда происходит что-то страшное, но нет возможности что-либо поделать. Конечно, и прежде она не питала особых иллюзий относительно исполнителей, однако сейчас Мовитц и Зелен превратились в абсолютно диких варваров. Исполнители дрались, как первобытные жители пещер, они убивали себе подобных, применяя архаичное метательное оружие. Никакого представления о высших ценностях гуманизма у них, безусловно, не имелось даже в зачатке.
Вспомнив, с каким вдохновением исполнители рассуждали о войнах и оружейном прогрессе, с какой непринужденностью оперировали понятиями многомиллионных жертв, Кориандра поняла: их миссия провалилась, едва начавшись. Похоже, подобные тревоги посетили не только Кориандру – интерком просигналил вызов. Перед ней появилось изображение Альтаиры. Туповатая шлюшка возбужденно выдала, забыв о приветствии:
– Кори, ты видишь, что происходит? Что они творят? Сценарий нарушен по всем пунктам.
Исключительно из чувства противоречия Кориандра попыталась возразить, однако не нашла возражений. Исполнители делали совершенно не то, что от них требовалось. Им было четко сказано, каким образом следует разъяснить предкам… Внезапно Кориандра поняла, в чем ошибается Альтаира. Еще раз продумав сложившуюся ситуацию, она с фальшивой улыбкой проговорила:
– Ты права, как это ни странно. Полагаю, кто-то из нас должен доложить командиру.
– Я доложу, – быстро вызвалась астрофизическая дурочка.
Самодовольно ухмыляясь, Кориандра просмотрела запись до конца. Продолжение пришлось наблюдать в реальном времени. Поезд двигался в сторону столичного транспортного узла, исполнители спали. Спасенные от расправы генералы в Ставке тоже храпели в своих домах и вагонах. Судя по биоритмам, исполнители проснутся через несколько часов.
Направив поток информации в записывающее устройство, Кориандра заказала роботу-стюарду ланч. Финал ее дежурства пролетел без осложнений. Ровно в 20.00 бортового времени Лантаниум собрал весь экипаж в кают-компании.

С огромным удовольствием Кориандра выслушала панический вой Альтаиры о провале миссии. Перечисление допущенных исполнителями нарушений сценария действительно прозвучало ужасно, как и кадры совершенных этими варварами насильственных действий. Все возбудились, даже Лантаниум и Карло были на грани паники, но Кориандра спокойно сказала:
– Дамы и господа, ничего страшного не произошло. Исполнители полностью выполнили задание, пусть и совершенно непонятным образом.
– Что ты болтаешь?! Это же полная катастрофа! – простонал Бартольд, мелко подрагивая всем телом. – Придурки все испортили. Даже наш сценарий не давал абсолютной гарантии успеха, но теперь реальность окончательно погублена…
– Рекомендую спокойно проанализировать ситуацию, – ледяным голосом произнесла Кориандра. – Даже ваших мозгов достаточно, чтобы понять, насколько успешно действовали исполнители. Цели минимального воздействия полностью достигнуты. Толпу варваров удалось удержать от линчевания армейских командиров, а ведь именно это было главной задачей.
Остальным пришлось напрячь воображение, чтобы понять сказанное. Кориандра даже посочувствовала коллегам: она тоже плохо понимала, как это возможно: нарушить все инструкции, но добиться почти идеального конечного результата. Оставалось предположить, что такое получилось случайно. Впрочем, детали не имели значения, поскольку никто не собирался повторять авантюру с воздействием на историю.
Ободренный ее выводами Бартольд загрузил мегапроцессорную сеть «Мечтателя» формализованной информацией. Биоэльфонный мозг раздумывал мучительно долго – почти четверть часа. Просмотрев результаты анализа, Бартольд объявил:
– Вероятность гражданской войны резко упала. В пределах погрешности вычислений, конечно.
Возликовавший экипаж потребовал рассчитать сценарий реальности, получившейся в результате хронокоррекции. Бартольд рассвирепел и выдал поток бессвязных оскорблений. Не без труда успокоив страсти, Лантаниум напомнил: дескать, ситуация расчетам не поддается.
– Вы не забыли про многочисленные группы возможных решений? – осведомился командир. – Мы должны проследить развитие реальности на протяжении долгого времени, это позволит отбросить заведомо неверные концепции. Когда наберем материалы, сможем приступить к вычислениям.
Обсуждение, как всегда, получилось бестолково-сумбурным. Переругавшись, они все-таки поддержали командира: подберем исполнителей с планеты, потом отправимся лет на двадцать в будущее, чтобы выяснить отдаленные последствия, а там решим, как дальше действовать.
По каютам разошлись в надежде, что единственного воздействия на прошлое будет вполне достаточно и будущее спасено. На вахте осталась Рагнара.

В эту ночь Кориандра – назло Альтаире – завлекла к себе Карло. Последний не стал отказываться, решив таким простым способом отомстить сразу всем женщинам звездолета. Любовные игры затянулись, утомив обоих. Заснули они около двух часов по бортовому времени, но вскоре были разбужены пронзительно завывавшим сигналом тревоги.
К рубке бежали тесной толпой, устроив давку в коридоре. Кое-как протиснувшись через люк, они увидели бившуюся в панике вахтенную. Рагнара словно потеряла дар речи, лишь бубнила неразборчиво, тыча пальцем в большую голограмму общего обзора.
– Объясни толком, что стряслось! – потребовал страдавший головными болями Лантаниум.
Разъяренная невыспавшаяся Кориандра предположила:
– Увидела во сне оргию студенческих времен – вот и нажала не тот сенсор.
Злобно посмотрев на давнюю соперницу, Рагнара снова показала на трехмерную картинку Центральной Европы и простонала:
– Космолет на орбите.
– Я знаю, что наш космолет на орбите! – заорала на нее Альтаира, которой пришлось спать с Бартольдом. – Это не повод устраивать тревогу!
– Дура, это чужой космолет…
Лантаниум наконец разглядел детали, тоже забеспокоился и приказал экипажу занять места согласно штатному расписанию. Рагнара пересела в кресло резервного пилота, Лантаниум принял командирский пульт, остальные тоже разбрелись по своим ячейкам.
Чужой корабль завис на высоте около семисот километров почти точно под «Мечтателем». Локаторы показывали, что неизвестный корабль окружен антигравитационным полем. Размерами и массой он немного превосходил «Мечтатель», система отражателей в кормовой части имела совсем другую конструкцию.
– Откуда он взялся? – осведомился Лантаниум. – Рагнара, я тебя спрашиваю.
– Не знаю, – буркнула инженер-энергетик. – Я отлучилась ненадолго, а когда вернулась, оно уже было здесь.
Понимая, что пользы от ее объяснений немного, командир отмотал запись. Оказалось, что корабль появился семнадцать минут назад, выполнил небольшой боковой маневр, после чего выпустил малый аппарат, который в настоящее время приземлился в районе города Могилев. На месте посадки было раннее утро, но рассвет пока не наступил.
– Они высадили десант, – пробормотал Карло. – Зачем? И кто они?
Бартольд просканировал все диапазоны электромагнитного, гравитационного и даже эльфонного спектров, после чего доложил:
– Никаких сигналов. Только лазерный контакт между большим кораблем и спускаемым аппаратом. Ультрафиолетовый луч.
– Очень странно. – Лантаниум кусал губу, загружая мегапроцессорную сеть командами. – В радиусе тридцати световых лет от Земли нет иных разумных существ. Либо мы видим космолет очень далекой цивилизации, либо… это земная экспедиция.
– Конструкция отдаленно напоминает нашу, но различия заметны невооруженным глазом. – Бартольд был растерян. – Может, позвать их? Эльф-сигналом или лазером, чтобы аборигены не засекли…
Перед командиром загорелась общая схема чужого корабля, нарисованная биоэлектронным роботом «Мечтателя». Разными цветами были выделены отражатели, генераторы, реакторный блок, агрегатно-трюмные отсеки, жилой комплекс, топливные баки, ангар десантных аппаратов.
– Он построен уже после нашего отлета, – уверенно сказал Карло. – В наше время таких еще даже не проектировали.
Посадочный аппарат другого звездолета стартовал с Земли и быстро летел к большому кораблю. С разрешения командира Кориандра произнесла короткую приветственную речь, а роботы сделали перевод на основные языки XXIII–XXIV веков. Ответа не было, и Лантаниум приказал повторить передачу пучком поляризованных гравитонов.
Чужаки снова не пожелали отвечать, десантный аппарат приближался к ангару. Бартольд и Карло затеяли спор, стоит ли передать обращение на радиочастотах, когда от чужого космолета отделился и начал разгон в направлении «Мечтателя» небольшой – массой в несколько тонн – аппарат. Стремительно набрав удвоенную первую космическую скорость, неведомое устройство мчалось, продолжая поддерживать ускорение.
Бортовые роботы «Мечтателя» просигнализировали метеоритную атаку, привели в боевую готовность бластерный блок самозащиты и сообщили, что приближающийся объект через двадцать минут врежется в жилой комплекс на скорости порядка 70–75 км/сек. Вызывая дополнительную информацию, Лантаниум громко сказал:
– Не нравится мне… совсем не нравится… – Он прочитал сообщение на мониторе, заметно разнервничался и крикнул: – Рагнара, разогревай движки! Реактор на среднюю мощность! Карло, расстреляй эту дрянь!
Много лет назад, еще во времена, когда они шли на Капеллу, сложилась традиция не исполнять приказы без обсуждения. Вот и сейчас инженер и оператор зондов дружным дуэтом пустились в пререкания:
– Лан, мы не можем запускать главный двигатель в окрестностях Земли.
– Я не понял, куда стрелять…
– Прекратите болтать! – заорал командир, выхватывая тазер. – Чужак обстрелял нас, это бомбозонд! Рагнара, мы уходим к Луне на вспомогательных. Исполняйте, придурки, пока я вас не пристрелил!
Это была ошибка. Альтаира немедленно поинтересовалась, почему Лантаниум размахивает оружием, а Бартольд бросился на командира с явным намерением отобрать пистолет. Он тоже ошибся, потому что пришедший в ярость Лантаниум нажал на спуск и всадил в навигатора парализующий разряд. Бартольд рухнул на палубу. Удивленно посмотрев на психующего командира, Альтаира осведомилась, уверен ли Лантаниум, что неизвестный корабль их обстреливает. Она тоже получила электрический удар и потеряла сознание.
Между тем десантный аппарат скрылся в ангаре чужого корабля. Почти тотчас же от космолета незнакомой конструкции отделилась новая серия малых объектов, также взявших курс на «Мечтатель». К этому моменту Карло, Кориандра и Рагнара тоже прочитали выводы мегапроцессоров: дескать, объекты – по форме, спектру двигателей и рабочим частотам системы управления – практически идентичны бомбозондам активно-планетарной разведки типа «Импакт». Поскольку такие же снаряды хранились в трюмах «Мечтателя», все понимали, что боеголовки «Импактов» способны выполнять разнообразные функции.
Ракетно-плазменные двигатели звездолета быстро разогревались, реакторы наращивали мощность, а Карло все-таки выстрелил по бомбозонду, который приблизился на 20 мегаметров. Фотонные импульсы поразили снаряд, и тот эффектно превратился в облако обломков и раскаленного газа.
– Ты был прав, – не без удивления признал Карло. – Судя по спектру вспышки, зонд был снаряжен по полной программе. Но все-таки не стоило стрелять в своих.
– Согласен, погорячился, – покаянно проскулил Лантаниум. – Но слишком напряженная была ситуация, а вы снова решили пререкаться. Вот и не выдержали нервы. Не железные, сами знаете.
Звездолет медленно набирал скорость, покидая позицию на стационарной орбите. Лантаниум собирался укрыть корабль, использовав Луну в качестве щита. Это решение командира остатки экипажа приняли почти без возражений. Карло даже проявил инициативу, попросив разрешения расстрелять три бомбозонда, продолжавших погоню за уходящим «Мечтателем».
– Как бы его назвать? – громко подумала вслух Кориандра. – Неудобно всякий раз говорить «этот корабль» или «чужой космолет».
Проявив неслыханное благоразумие, они почти не спорили по столь принципиальному вопросу, согласившись назвать враждебный космолет «Злым Призраком». Тем временем противник тоже разгонялся, заходя в кильватерный след «Мечтателя».
Лантаниум предложил обстрелять «Злого Призрака» своими бомбозондами, но Карло и Кориандра немедленно возразили: дескать, мы не варвары и не имеем права уничтожать корабль, на котором могут находиться разумные существа. Робкие напоминания командира: мол, те первые нас атаковали, – не возымели действия. Впрочем, Лантаниум сам отказался от своей жестокой идеи, когда Рагнара вполне логично сказала:
– Мы отбились от их зондов – значит, и они смогут наш зонд подстрелить.
Разгоняясь на малой тяге, «Мечтатель» летел навстречу бегущей по своей орбите Луне. «Злой Призрак» слегка отставал, но сумел занять выгодную позицию позади «Мечтателя». Гонка продолжалась около часа, корабли преодолели почти половину расстояния до Луны, действие шокера проходило, Альтаира и Бартольд уже начали шевелиться. Лантаниум попросил Карло привести робота, чтобы переложить парализованных попутчиков в кресла и вколоть какое-нибудь лекарство.
– Интересно, кто там, на «Призраке»? – задала риторический вопрос Кориандра.
– Тебе на самом деле интересно? – буркнул Карло.
– Представь себе. Это даже интереснее, чем загадка – с кем я сегодня буду спать…
– Я думал, у тебя расписание на неделю вперед продумано, – совершенно серьезно сказал командир.
– Обычно…
Она не успела договорить. Двухсоткилотонный корпус звездолета содрогнулся, словно кто-то большой и сильный ударил по корме громадной кувалдой. Рагнара и Кориандра, которые никогда не пристегивались, были вышвырнуты из ложементов. Лантаниум дрожащим голосом осведомился:
– Что происходит?
– Трудно сказать, однако бомбозонды они больше не запускали, – запинаясь, ответил Карло.
Вернувшись в свое кресло, Рагнара изучила показания приборов и отчаянно закричала:
– Лан, это катастрофа, самопроизвольно включился пятый блок отражателей!
– Ты запустила генераторы?
– Нет… – Энергетик растерянно озиралась. – Генераторы заглушены, но у меня четкий сигнал фотонного импульса в пятом блоке.
– Запусти генераторы, – приказал командир. – На минимальную тягу.
Рагнара машинально выполнила приказ и немедленно попыталась затеять обсуждение, но Лантаниум не слушал истеричку. Накрыв командирский терминал сомкнувшимися лепестками защитной капсулы, он переключил на себя основные каналы управления. Наступали решающие мгновения, поэтому не оставалось времени на пререкания с болтливым стадом, составлявшим экипаж звездолета.
В отличие от остальных Лантаниум изучал тактику космической войны – курс, обязательный для профессиональных пилотов и командиров кораблей 1-го и высшего рангов. Он прекрасно понимал, что командир «Злого Призрака» выполняет простейший типовой маневр для ситуации сражения двух фотонных кораблей.
Сейчас звездолеты двигались практически вдоль общей оси, поэтому отражатели, раскинувшиеся квадратом со стороной в полкилометра, заслоняли реакторные и жилые отсеки «Мечтателя» от лазерных залпов «Призрака». Какими бы мощными ни были противометеоритные пушки преследователя, пучки гамма-квантов и фотонные лучи будут отражены зеркальными блоками, рассчитанными на жар кварк-эльфонного синтеза.
Действуя строго по учебнику, «Призрак» пристреливался по углу отражательного квадрата, чтобы развернуть «Мечтатель» относительно продольной оси. В таком случае жилые отсеки покажутся за краем отражателя и попадут в прицелы противометеоритных излучателей «Призрака».
Новые импульсы обрушились на отражатель. Бластеры «Злого Призрака» выбрасывали непрерывный поток излучения в рентгеновском диапазоне, и ось «Мечтателя» начала смещаться на четверть градуса в секунду. Через две минуты противник сможет поразить жилой отсек, но на полминуты раньше из-за отражателя выглянул вынесенный на максимальную длину кронштейна бластер противометеоритной обороны.
Вбитые с детства ложные представления о гуманизме не позволили Лантаниуму просто сжечь преследователя коротким включением главного двигателя. Не стал он и стрелять по жилому отсеку. Действуя предельно корректно и не нарушая заповедей хорошего воспитания, Лантаниум ударил серией лучей по вспомогательному двигателю «Злого Призрака».
Экипаж «Злого Призрака» успел отстрелить поврежденную термоядерную ракету прежде, чем взорвался реактор. Стометровый цилиндр с дюзами превратился в огненный шар, отлетев почти на сотню километров под углом к траектории звездолетов. Оставшиеся двигатели продолжали работать еще несколько секунд, отбросив «Призрак» в сторону Земли. Прервав погоню, враждебный космолет принялся маневрировать, восстанавливая контроль движения.
Пользуясь удачным исходом боя, Лантаниум расстрелял цистерны, в которых почти наверняка хранилось топливо «Злого Призрака», а затем запустил на малую тягу главный двигатель. На трехкратном ускорении «Мечтатель» быстро вышел в расчетную точку, развернулся кормой по курсу и начал тормозить на восьмикратном ускорении. «Злой Призрак» отстал почти на двести мегаметров, а потом просто исчез.

Несмотря на остроту ситуации, очнувшиеся после шока закатили большой скандал. Лантаниуму пришлось снова попугать их тазером, лишь после этого стадо буйных покорителей звездного мира немного успокоилось.
Когда стихли вопли, Карло сумел доложить:
– В архивах есть похожий проект. Звездолет третьего поколения. Их могли начать строить вскоре после нашего отлета. Новые антигравы, оптимизированная архитектура, другие усовершенствования… они могли бы выдавать ускорение втрое больше нашего.
– И без того понятно, что «Призрак» стартовал не раньше нас, – апатично проговорил командир. – Следовательно, они стартовали позже нас. К тому же у них есть какое-то устройство невидимости. Корабль внезапно перестал наблюдаться во всех диапазонах.
По этому поводу было высказано много разных идей, Бартольд привычно подводил итоги мозгового штурма. Праздник интеллектуального единства подпортила Кориандра, сказавшая:
– Это не то, невидимость ни при чем. Они скрылись из виду, потому что ушли в другое время.
Рагнара из принципа встретила ее мнение в штыки:
– Откуда ты знаешь, что у них есть хронодвижок?
– Это совсем просто даже при твоем коэффициенте интеллекта. – Кориандра оскорбительно захихикала. – Они стартовали после нас – следовательно, тоже знали, как двигаться в Хроносе.
Не слушая бред, который несли раскричавшиеся попутчики, Лантаниум вдруг понял, что «Злой Призрак» покинул это время, чтобы зализать раны, а потом они внезапно вынырнут из Хроноса и нанесут смертельный удар. Не прибавил психологического равновесия и внезапный выкрик Альтаиры:
– Так вот кто изменяет историю! Это они… Мы ведь догадывались, что есть кто-то, чьи действия приблизили катастрофу…
Она пыталась озвучить обрывки мыслей, но все уже поняли, о чем идет речь. Решение командира покинуть ХХ век и спрятаться в прошлом не вызвало возражений. Только сентиментальный интроверт Карло забеспокоился и жалобно спросил:
– Что теперь будет с исполнителями?
– Пусть выкручиваются сами, мы им помочь уже не в состоянии. – Лантаниум равнодушно махнул рукой. – Да их уже, можно сказать, нет в живых. Без нашей поддержки они обречены.
– Без них придется снова посылать кого-то из нас, – сказала Рагнара.
– Если придется, – уточнил Бартольд. – Я запускаю хронодвижок.
– Потом решим, что делать, – со вздохом произнес Лантаниум. – Найдем новых исполнителей. Сейчас надо спасаться самим, протестировать все системы корабля.
Он объявил свое решение: уходить поглубже в прошлое, где не так страшны будущие хронокоррекции. Бартольд уже отсчитывал секунды перед бегством в глубины времени, когда вдруг замигали, позвякивая, сигналы – исполнители вызывали звездолет.
Первая реакция была на удивление солидарной: не отвечать. Затем Кориандра ослепительно улыбнулась и сказала:
– Я заморочу их. Может быть, они нам еще пригодятся.
Она произнесла бессмысленные обещания, невнятно сказала про возникшие проблемы и велела ждать, пообещав, что звездолет скоро вернется.
Едва она закончила обманывать наивных и беспомощных людей чуть более поздней эпохи, включился хронодвижок, и «Мечтатель» провалился на десятки миллионолетий в прошлое Земли. Вскоре они наблюдали, как резвятся, питаются и размножаются динозавры. «Злой Призрак» не появлялся, и нервы людей XXIV века постепенно релаксировали. Примерно через месяц экипаж почти совершенно успокоился.

Глава 7
Ни мира, ни войны

Три месяца в прошлом – за такую выслугу полагается давать орден, внеочередное воинское звание или хотя бы почетную грамоту. В редкие минуты, когда отступала депрессия, Мамаеву казалось, что все-таки они сумели совершить эпический подвиг. Гражданская война пока не началась, но в отмененной реальности братоубийство тоже началось бы чуть позже. Пока же события развивались внешне благополучно, хоть и в ужасающем сходстве с той историей, которую Роман изучал в своем времени. Мизерность отклонений в датах не вызывала воодушевления.
Власть большевиков утвердилась на большей части погубленной буржуйским февральским переворотом империи, но власть была некомпетентной. Бессмысленное насилие против обеспеченных сограждан принимало самые дикие формы.
Корнилов, покинувший Быхов с четырьмя эскадронами текинских горцев, был дважды разбит красными по дороге. Как и в известной реальности, генерал бросил верных конников и, переодевшись крестьянином, приехал поездом в Новочеркасск, а затем перебрался в Ростов. Здесь потенциальный вождь контрреволюции жил инкогнито в доме купца Парамонова. Заявил он о себе лишь в конце января, но большой поддержки казачества не получил. В создаваемую им Добровольческую армию записывались очень немногие офицеры-фронтовики.
Казаки приняли новую власть не слишком любезно, хотя воевать с красными желания не проявляли. Пытавшийся начать гражданскую войну донской атаман Каледин застрелился, а Корнилову пришлось покинуть Ростов с малочисленным отрядом. Судя по донесениям посланных на юг красногвардейцев, корниловцы ушли с Дона почти на неделю раньше, чем в прежней реальности.
В остальном особых отличий не наблюдалось. Немцы согласились на переговоры в Брест-Литовске, где требовали от наркома иностранных дел Троцкого капитулировать на унизительных условиях. Сами же бывшие противники энергично перебрасывали боеспособные дивизии на Западный фронт, где пока продолжалось ремарковское состояние «без перемен». Если немцы пока соблюдали перемирие, то на Кавказе турецкая армия перешла в наступление 28 января (в прежней реальности, откуда прибыли Роман и Георгий, это случилось на два дня позже), вытесняя русскую армию на север.
Месяц назад Мамаев и Левантов были посланы в Брест в качестве переводчиков. На третий день Рома отстучал на телеграфе депешу Сталину и Дзержинскому с просьбой отстранить от переговоров Троцкого. Так и написал: уберите Иудушку от печки, покуда он пожар не устроил. Никто, конечно, наркома не отстранил, но про телеграмму Троцкий узнал и приказал расстрелять провокатора.
От расправы Романа спасли братишки из родного взвода, грозно щелкнувшие затворами. Опомнившись, наркоминдел барственно поинтересовался: как, мол, приставленный к нему переводчик полагает нужным вести переговоры.
– Следовало бы просто по-умному объяснить фрицам, что надо не с нами воевать, а с Антантой разбираться, – брякнул Гога.
– Разбираться? – Нарком поморщился.
– Ну марафет наводить.
Роман добавил:
– Пусть они сцепятся покрепче на Западном фронте. Притворимся, что мы – их лучшие друзья и готовы на все, лишь бы Берлин взял верх над Парижем и Лондоном.
– Глупости, – фыркнул Троцкий, распаляя митинговое краснобайство. – Революционная ситуация в Европе накалена до крайнего предела. Если мы затянем переговоры еще немного, гнилой тыл империалистических стран разорвется вулканом всемирного пролетарского восстания.
– Вы всерьез верите, что мы продержимся, когда немцы начнут наступление?
Не удостоив Гогу ответом, Троцкий обозвал их паникерами, капитулянтами, трусами, не верящими в пролетариат. Посоветовав глубже изучать марксизм, нарком тонко намекнул, что собирается продемонстрировать всему миру миролюбие Советской власти. По его словам, объявив состояние «ни мира, ни войны», он поставит на колени германских и всех остальных империалистов.
Тем же вечером Гога, Рома и весь взвод Селютина были возвращены в столицу, где превратились в оперативный отряд Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. На стоянке в Орше они узнали, что Крыленко, на основании отправленной из Бреста телеграммы Троцкого, разослал всем армиям приказ: дескать, Россия не собирается воевать с австрийскими и германскими рабочими, поэтому русская армия демобилизуется. Спустя несколько часов по телеграфу и радио была передана телеграмма, в которой Ленин отменял приказ о демобилизации и мире. Это случилось 28 января 1918 года, на сутки раньше, чем в прежней истории.
– Здесь все события происходят с опережением известного нам расписания, – печально резюмировал Левантов. – Значит, и большое веселье раньше начнется.
В первых числах февраля Дзержинский приказал Мамаеву и Левантову выехать в Ставку и получить из первых рук точные сведения о положении в армии. Похоже, Совнарком и Реввоенсовет перестали доверять бодрым рапортам мичманов и прапорщиков, поставленных управлять вооруженной силой Республики ввиду наличия у тех партийного стажа.
Добирались они трое суток в пульмановском вагоне. Поезд шел медленно, подолгу стоял на каждой станции. Большинство пассажиров составляли торговцы-мешочники, возившие в Питер провиант и менявшие на промтовары. Но, в общем, добрались без осложнений.
В прошлой поездке, когда возвращались из Могилева после набега на Ставку, приключений выдалось больше.

Тем вечером, 21 ноября, они встретились на перроне, готовые стрелять, однако все же начали разговор.
– Наши машинки поддерживают связь на одинаковых частотах, – тихо сказал Левантов, сжимая рукоятку парабеллума в предусмотрительно расстегнутой кобуре. – Тебя тоже внедряли с «Мечтателя»?
Кивнув и тяжело переведя дыхание, Роман сглотнул. Говорить от волнения было трудно. С усилием он выдавил:
– Да… Тебя готовила Кориандра?
– Нет, она была всегда занята в другом отсеке… Со мной работала физик, Альтаира. Ты из какого года?
– Восемьдесят первый… Отправлен в феврале тысяча девятьсот восемьдесят первого.
Георгий криво улыбнулся и произнес почти весело:
– Охренеть, дайте две!.. А я только через год родился, в апреле. Меня подобрали в ноябре две тысячи десятого, неделю готовили и отправили сюда.
– Тебя как зовут по-настоящему?
– Так и зовут. Левантов Георгий, только по отчеству Александрович. По специальности инженер-электронщик.
– Я тоже под собственным именем внедрен. Мамаев Роман Витальевич. Мудрые потомки посоветовали – чтобы не путался, когда другим именем назовут. Был преподавателем…
Свирепый матрос-комендант Приходько налетел внезапно и, грозя маузером, потребовал вернуться в вагон. Поезд тронулся, и беседу пришлось прервать. Лишь после полуночи, когда братва заснула, они вышли в пустой тамбур и долго перешептывались под колесный перестук. При малейшем подозрительном звуке разговор прекращался, чтобы случайно ходившие по вагонам полуночники не услышали о событиях отдаленного будущего.
Пути, приведшие обоих на «Мечтатель», оказались похожими. Инженер компьютерной фирмы из Зеленограда и вузовский преподаватель физики и астрономии были фанатами отечественной истории, по мере сил пытались разобраться в событиях непредсказуемого прошлого. Оба грезили невозможной мечтой – оптимизировать судьбу отечества, причем думали об этом часто и очень интенсивно. Экипаж звездолета нашел их по характерному спектру биоритмов и сообщил о грядущей катастрофе. Каждый из них предложил свой сценарий возможного воздействия на будущее, но потомки требовали от них непонятных действий.
Судьба успела закалить отобранных для миссии молодых людей. Мамаев полгода воевал в Афганистане, Левантов провел детство в гарнизонах, где служил отец, а потом участвовал в короткой войне против Грузии. Оба твердо усвоили армейскую премудрость: если вышестоящий командир отдает идиотский приказ, скажи: «Есть» – и сделай как считаешь правильным. Потомки составили сценарий на основе заведомо неверных представлений об истории ХХ века, поэтому их сценарии не могли предотвратить катастрофу. Спасти будущее могла лишь сильная сверхдержава Северо-Восточной Евразии, поэтому Рома и Гога считали необходимым вычеркнуть из истории Гражданскую войну.
– Хотелось бы мне знать, почему они не предупредили нас, что посылают на миссию двух исполнителей? – вырвалось в ту ночь у Романа.
– Песдуховные падонки и пэтэушнеги патамушта! Нас варварами считают, расходным материалом, – озлобленно прорычал Георгий. – Ты лучше скажи, что нам теперь делать?
– Понятия не имею. Кориандра сказала что-то непонятное. Дескать, у них какие-то проблемы, поэтому надо ждать.
– Мне то же самое сказала. Жди, чувак, мы скоро вернемся. Сколько ждать? Мне здесь не нравиццо.
– А куда деваться? Будем ждать. Вроде бы внедрились, натурализовались, легенды довольно крепкие.
Разумеется, они помнили о мультифункционалах – плоских аппаратах, хранившихся в карманах пуленепробиваемых фуфаек. Кроме видеофона, запоминающего устройства и других полезных штучек в машинке имелся хронодвижок – средство передвижения сквозь время в пределах двух десятилетий. Обсудив такую возможность, Гога и Рома согласились: и 1897-й, и тем более 1937 годы в качестве цели путешествия выглядят не слишком привлекательно.
Вскоре после полуночи чрезвычайно интересную беседу пришлось прервать, поскольку поезд начал сбавлять ход. Бойцы перемешавшихся подразделений просыпались, началось хождение по вагонам. Однако, выбрав момент, когда они остались наедине, Левантов неожиданно просветлел и сдавленно выкрикнул:
– Ну, хля, я же фтыкайу, што твое имя знакомым казалось! Не ты ли в «Техника – молодежи» статью публикнул про флот, который могла бы иметь Россия?
– Было такое… Неужели читал?
Приятно было узнать, что статья пережила десятилетия. Впрочем, ответные возгласы смутили Романа, не понявшего ни слова:
– А то! Ну ты аццкей соттона! Зачотно жжош, нипадецки.
Пришло время выходить на перрон и строиться. Адам приказал шагать через полгорода в казарму, где размещались особо верные новому правительству подразделения. Говорить о будущем они побоялись, но взахлеб обсуждали альтернативный флот. Моряки с интересом прислушивались к болтовне полоумных интеллигентов, а порой встревали в ожесточенный спор. В общем, получалось, что вполне можно было чуть ли не во времена японской войны построить корабли посильнее «Цесаревича» и «Ретвизана», просто добавив лишнюю башню главного калибра.
Среди красногвардейцев нашлось немало рабочих судостроительных заводов: Адмиралтейского, Путиловского и Балтийского. Они подтвердили: поставить возвышенную башню между носовой двухорудийной установкой и передней надстройкой – дело вполне реальное. Впрочем, они же твердо заявили, что поставить на те корабли турбинные двигатели не удалось бы. По словам рабочих, на русских заводах производство турбин для дредноутов и крейсеров удалось наладить только накануне мировой войны.
На следующий день Роман и Георгий уединились в безлюдном уголке гарнизонного двора для продолжения серьезного разговора. Левантова интересовали детали: мол, правда ли, что в ваши времена хлеб стоил двадцать копеек, а профессора в университетах не брали взяток. Поначалу Роман тоже спрашивал всякую ерунду: вышла ли полностью киноэпопея «Освобождение», написал ли Юлиан Семенов продолжение про Штирлица, какие новые книги выпустили Стругацкие, не случилось ли советско-китайской войны, когда умрет Брежнев и про что была третья серия «Звездных войн».
Его ждали удивительные новости из будущего. Георгий предусмотрительно закачал на свой мультифункционал огромную фильмотеку, включая все серии «Звездных войн», «Терминатора», «Чужих», «Повелителя Колец», «Хищника» и «Матрицы». В сотнях гигабайт уместилась также солидная библиотека пиратских – из Интернета – книг и сборников документов. Роман просматривал эти файлы в полном обалдении.
А потом он услышал о случившемся в следующие десятилетия: о перестройке, развале сверхдержавы, гражданских войнах на руинах СССР. Конечно, на звездолете он узнал, что его страна не дожила до XXIII века, но в голове не укладывалось, что катастрофа случится так скоро. Шок продолжался несколько дней, да и после Рома не смог смириться с ужасным известием.

В полночь 31 января, когда поезд приближался к Орше, декрет Совнаркома перевел страну на новый стиль, и наступило 14 февраля. Вскоре после полудня Роман и Георгий, сопровождаемые матросами мамаевского отделения, вступили в знакомый особняк Ставки возле Театральной площади Могилева. Крыленко в Ставке не застали – главковерх в своем вагоне колесил вдоль фронта. Оставленные за старших начштаба генерал Бонч-Бруевич и большевик Мясников пребывали в унылых настроениях.
Не то чтобы питерские посланцы очень нуждались в рассказе могилевских начальников. О печальном состоянии войск они прекрасно знали, поскольку читали массу книг на эту тему. Рапорт фронтовых руководителей лишь подтвердил пессимистические предположения.
Бонч-Бруевич и его помощник генерал Лукирский начали, согласно боевым уставам, со сведений о противнике. По данным разведки, на протяжении осени и зимы австро-германское командование сняло с Восточного фронта и перебросило на более важные направления десятки первоклассных дивизий. В настоящее время против ослабленных армий России стояло порядка полумиллиона штыков и сабель противника, сведенных в три десятка дивизий. Затем генералы угрюмо доложили, что с русской стороны войск немногим больше, что фронт лишь обозначен, что многие участки оставлены войсками и совершенно никем не охраняются. Если в начале января на Западном фронте протяженностью около 450 верст имелось по спискам полтораста тысяч штыков, то сегодня их стало, по самым оптимистичным оценкам, вдвое меньше. Офицеры и солдаты без разрешения уезжают в тыл, к семьям, и нет никакой возможности прекратить массовое дезертирство. Казаки уходили с фронта целыми дивизиями, в большинстве полков осталось по две сотни личного состава.
– Снабжение фронта полностью прекратилось, – чуть не со слезами на глазах говорил Бонч-Бруевич. – От недостатка фуража начался падеж лошадей, конный состав в полном расстройстве. Оттого неспособна к передвижениям артиллерия. Гибнет имущество, потому что не охраняются склады – корпусные и дивизионные. В процессе братания с австро-германцами офицеры и солдаты продают неприятелю все, что можно поменять на хлеб и консервы.
– Вы сообщали эти сведения вышестоящему командованию? – сухим официальным тоном осведомился Роман.
– Так точно. И лично товарищу Крыленко, и Совету военных комиссаров…
– То есть тому же Крыленко вкупе с великими палковводцами Дыбенко и Антоновым-Овсеенко, – презрительно прервал генерала Георгий. – Вы не пытались доложить о безобразиях непосредственно в Совнарком?
Замявшись, Бонч-Бруевич ответил:
– Никак нет, писать лично товарищу Ленину я посчитал неудобным. Однако я написал обо всем своему брату. Не сомневаюсь, он передал мое донесение Владимиру Ильичу.
– Гражданин генерал, – укоризненно произнес Роман. – Ваша деликатность в такой ответственный момент может оказаться гибельной для державы. Попрошу вас подготовить подробный рапорт. Мы передадим документ в нужные руки.
Гога добавил, строго нахмурившись:
– Обязательно изложите на бумаге ваши соображения о создании завесы, равно как о препятствиях, чинимых главковерхом.
Мрачно посмотрев на него, Мясников темпераментно вскричал:
– Вы в ВЧК и об этом знаете!
– ВЧК знает все, – сурово произнес Георгий.
На самом деле они знали печальную историю завесы из мемуаров Бонч-Бруевича, но сообщать предкам подобные подробности не собирались. Разволновавшись, горячий кавказский большевик Александр Федорович Мясников – по-настоящему его звали Александр Мартуни Мясникян – поспешил обозначить собственную позицию.
– Товарищи, мы должны сохранять бдительность, – возбужденно заявил заместитель главковерха. – Вот гражданин Михаил Дмитриевич предлагает отобрать надежных солдат, готовых защищать революцию, поставить командирами порядочных офицеров и, понимаешь, устроить какую-то завесу.
– Совершенно верно, – подтвердил Бонч-Бруевич. – Несмотря на деморализацию, в армии остаются солдаты, унтер-офицеры, офицеры и генералы, готовые честно и мужественно отразить наступление немцев, если переговоры сорвутся и германские дивизии двинутся в глубь России. Мы обязаны сформировать из этих надежных людей пусть малочисленные, но дисциплинированные воинские части. Подобную армию – небольшую, но боеспособную – возможно великолепно оснастить за счет того вооружения и снаряжения, которое втуне лежит на неохраняемых складах и вскоре попадет в руки врага. Таким образом, из этих частей мы создадим заслон, или завесу, чтобы прикрыть основные направления…
– Хорошо говорите, – прервал его, вскочив со стула, Мясников. – А помните, что вам отвечал товарищ Крыленко?
– Помню. Без малейших на то веских оснований товарищ Крыленко боится, что такая армия повернет штыки против большевиков. Поэтому, стоило мне предложить какую-нибудь часть для переформирования, всех офицеров и солдат этой части немедленно увольняли со службы. Как следствие, на фронте вовсе не осталось войск, способных оказать сопротивление неприятелю… – Генерал вздохнул и обратился к присланным из Питера проверяющим: – Товарищи члены ВЧК, разрешите удалиться, дабы подготовить необходимый документ.
– Товарищи члены разрешают, – величественным урчанием ответил ему Гога Левантов. – А пока товарищи члены побеседуют с товарищем Александром Федоровичем.
Когда генерал вышел, Мясников попытался убедить столичных посланцев в своей правоте. По его мнению, революционная армия, несмотря на массовое разбегание личного состава, сохраняла боеспособность и могла остановить германское наступление.
– Слушайте, не будет никакого наступления! – восклицал Мясников. – Вы же сами знаете, на русском фронте немцы совсем мало дивизий оставили. А наши полки очень хорошо дерутся. Наша армия вполне боеспособна – мы поляков побили как полагается!
Не замечая скептических усмешек, он с удовольствием рассказал о единственной пока настоящей победе революционной армии.
Первый польский корпус под командованием генерала Юзефа Довбор-Мусницкого в составе двенадцати стрелковых полков, трех уланских полков и тяжелой артиллерии, распределенных по трем дивизиям, был серьезным боевым соединением. Революционные новшества не коснулись поляков, отказавшихся вводить у себя советы, комитеты и выборных командиров. Корпус располагался вокруг Могилева, в районе Орша – Смоленск – Жлобин – Гомель. В конце января Крыленко решил прикрыть поляками германский фронт, но Довбор-Мусницкий взбунтовался, повел свои дивизии на Ставку, даже захватил город Рогачев и станцию Жлобин. Против мятежников были двинуты крепкие части, состоявшие из латышей, сибиряков и матросов. Командовал карательной экспедицией царский полковник Иероним Вацетис, командир Латышского полка, перешедший на сторону революции. Умело используя артиллерию, Вацетис разбил две польские дивизии, принудив к отступлению. Мясников, разумеется, немного преувеличивал: на самом деле поляков не разбили, но только слегка потрепали, и корпус в полном порядке совершил марш в сторону Бобруйска.
Дослушав до этого места, Гога изрек одну из самых загадочных своих реплик:
– В Бобруйск, жывотныя! – Затем он укоризненно напомнил: – Тем не менее, третью польскую дивизию вы перехватить не сумели.
– Это верно, проскользнула между нашими отрядами, – покаянно согласился Мясников. – Но контрреволюционный мятеж подавлен.
– Мятеж-то подавлен, однако поляки ушли на соединение с немцами, то есть примут участие в немецком наступлении, – раздраженно бросил Роман. – У вас паранойя, вы повсюду подозреваете заговоры, не доверяете честным людям, однако наивно верите в благородство германских генералов… А в результате республика осталась беззащитной. Мы уже не говорим, что украинские националисты заключили сепаратный мир с Германией, то есть противник может беспрепятственно пройти через позиции Юго-Западного фронта.
Разговор на таких тонах разозлил Мясникова, и старый (недавно тридцать два года стукнуло) большевик взорвался. Оскорбленный незаслуженными, как ему казалось, упреками, заместитель главковерха тоже повысил голос:
– Прекратите панику разводить, товарищи! Вы прямо как этот Бонч-Бруевич – он тоже ждет со дня на день германского наступления. Устроил эвакуацию, понимаешь, эшелоны с имуществом вывозит подальше от фронта, чтобы немцы не захватили. Вы просто политически безграмотные. Поэтому не понимаете, что не смогут немцы начать наступление вопреки воле германского пролетариата!..
Он замолчал, потому что в кабинет без стука вошли трое. Первого Роман узнал сразу – плотное телосложение, квадратное лицо, зеркально-блестящий выбритый череп. Безусловно, это был Вацетис, возглавлявший Революционный полевой штаб, разместившийся на втором этаже бывшего губернаторского дома. Кавказец рядом с ним был, скорее всего, комиссаром полевого штаба – товарищ Тер-Арутюнянц, прапорщик-большевик, в октябрьские дни назначенный комендантом Петропавловской крепости. Третий, похожий на прибалта, оказался новым главкомом Западного фронта бывшим поручиком Рейнгольдом Берзинем.
При виде Вацетиса у Романа невольно вырвалось:
– Нечистая сила легка на помине. Почему такие кислые физиономии, товарищи? Неужели немцы начали наступление, в которое не желают верить товарищи Мясников и Крыленко?
Вацетиса передернуло, и Роман вдруг понял, что его шутка получилась не слишком смешной. По старому расписанию немцы должны были двинуться только послезавтра вечером, но в новой реальности все события происходили с небольшим опережением.
Впрочем, он ужаснулся преждевременно. Вацетис угрюмо зачитал телеграмму от Крыленко: накануне банды Корнилова нанесли поражение красногвардейцам у села Лежанки и, согласно последним данным, после отдыха двинулись по кубанским степям на Екатеринодар. Главковерх приказывал немедленно снять с фронта и отправить на Кубань крепкий пехотный полк, несколько кавалерийских эскадронов и три пушечные батареи.
Косо поглядывая на столичных гостей, большевики принялись обсуждать, какие части можно будет быстро доукомплектовать и посадить в эшелоны. Вскоре вернулся Бонч-Бруевич, вручил Георгию – Роман ему не нравился, наверное, из-за морского мундира – папку с подробным отчетом и присоединился к военному совету.
– Что творится, – шепнул Гога. – Корнилов должен был победить у Лежанки только через неделю, если не позже.
– События понеслись вскачь. – Роман ожесточенно стукнул кулаком об стол. – Что-то мы не так сделали.
Распахнулась дверь, быстрым шагом вошел генерал Лукирский, державший в руках большой моток телеграфной ленты. Подойдя к Бонч-Бруевичу, Лукирский доложил:
– Телеграмма от генерала Самойло из Брест-Литовска.
Это была та самая телеграмма, которой так боялся Роман: «Сегодня 14 февраля в 14 часов 15 мин. от генерала Гофмана мне объявлено официально, что 16 февраля в 12 часов оканчивается заключенное с Российской Республикой перемирие и начинается снова состояние войны».
Замешательства не случилось, но по разным причинам. Генералы, давно ждавшие такого поворота событий, деловито начали составлять приказы фронтам о приведении войск в готовность и выдвижении резервов. Однако Мясников насмешливо заявил: мол, у Самойло интеллигентская паника, генерал Гофман просто пугает нас, никакого немецкого наступления не начнется, поэтому надо выполнять приказ Крыленко. После недолгих колебаний Вацетис присоединился к мнению Мясникова.
Увы, пришельцы из будущего знали, что немцы двинут армию точно по графику, и фронтовики разбегутся, бросив позиции. Спасение положения выходило за рамки их возможностей. Попрощавшись, они отправились на вокзал и, размахивая мандатом Совнаркома, заняли три купе в ближайшем поезде на Питер.

Ночь, как всегда бывает на зимних равнинах, наступила стремительно. По привычке друзья вышли в тамбур и долго разбирались, где они ошиблись. Гога постоянно ссылался на обширную литературу о попаданцах. За минувшие месяцы Рома тоже прочитал немало книг на эту тему, но дельные мысли упорно не появлялись.
– В книгах попаданцам везло, а мы все время терпим неудачи, – раздраженно сказал он.
Растерявший обычную жизнерадостность Левантов ответил уныло:
– Начали вроде бы неплохо. Изменение должно было снизить напряженность, а получается наоборот. Как будто сама история сопротивляется изменениям.
– Прекращай эту мистику. Исторический процесс подчиняется железной логике материализма. Наше изменение должно было оздоровить обстановку, офицерство поняло, что новая власть не такая кровожадная, как ее расписывают…
– А подитынах со своим классовым подходом! – взорвался Гога. – Пора бы понять, что ни хрена ваш Маркс не понимал в политологии, только лозунги красивые придумывал. К тому же наше изменение получилось недостаточно сильным. Ну предотвратили мы резню в Ставке, а в других местах? И на фронте, и в тылу расправы продолжаются.
– Это верно, – весьма неохотно признал Рома. – Революционный энтузиазм просто убивает – во всех смыслах. Ты бы знал, как меня бесят эти упертые подпольщики с их идиотской бдительностью. Если бы послушались перешедших на сторону революции генералов, сейчас бы вдоль фронта стояли хоть какие-то части, способные сопротивляться интервентам.
– Козлы твои большевики, – мягко резюмировал Гога. – И великий дедушка Ленин, который так рвался отомстить за брательника и помог дорушить армию, продолжив начинания тупого ублюдка Керенского. И выродок Троцкий с его дебильной ситуацией «ни мира, ни войны»!
– Ну насчет Ленина ты не прав! – возмутился Рома. – Государство создал именно он. И не месть его вела, но тот самый классовый подход.
– Не нужен на хрен классовый подход! Прагматизм нужен – разумный, свободный от идеологических догматов анализ реальных тенденций! Так было во всех революциях. Сначала идейные придурки свергают старую власть и устраивают кровавый бардак. А потом приходит умный прагматик и наводит порядок. Поэтому ничего в России не будет получаться, пока дедушка Сталин не перестреляет эту банду тупых маниакальных убийц, именуемую «ленинской гвардией».
Спорить против таких доводов было сложно. С десяток минут они вспоминали грехи видных большевиков, посмертно провозглашенных безвинными жертвами Большого террора. Особенно досталось Антонову-Овсеенко, который сначала довел тамбовских крестьян до мятежа, потом же травил их ипритом.
Состав продолжал движение на север. Буквально завтра-послезавтра эти места будут затоплены миллионами бегущих с фронта дезертиров, но пока ситуация оставалась относительно спокойной. Вокзал в Витебске был ярко подсвечен электрическими фонарями, пассажиров забралось в поезд не слишком много, причем большинство набилось в дешевые общие вагоны. Мимо стоявших в тамбуре купейного людей будущего прошла лишь прилично одетая семейка с двумя детьми.
Когда гудящий паровоз оттащил вагоны от станции, в тамбур заглянул юный матрос Балашов, пригласивший старших перекусить на сон грядущий.
– Твоя правда, спать пора, – признал Гога. – Иди, Герасим, мы сейчас подтянемся.
Дождавшись, пока закроется дверь за Балашовым, Рома задумчиво произнес:
– Мы, конечно, идеализируем Сталина… Гога, ты на самом деле встречал Лаврентия на Румынском фронте?
– Сдурел? Я там близко не появлялся. Рагнара высадила меня на окраине Питера.
– Погоди-ка, а где ты раздобыл сибирскую газету про твоего папашу?
– Ты меня удивляешь. На звездолете сварганили, разумеется.
– Вот скоты! – возмутился Роман. – А мне ничего такого для достоверности даже не предложили.
Они замолчали, услыхав топот сапог в смежном вагоне. На всякий случай отступили в темный угол. Дверь распахнулась, несколько человек в шинелях и фуражках шумно пробежали через тамбур и ворвались в их вагон. Буквально через секунду послышались выстрелы, затем кто-то – кажется, Саня-Дракун – крикнул:
– Полундра!
Сквозь выстрелы – револьверные и винтовочные – прорывались выхлопы морского мата и польские призывы поубивать всех большевистских собак:
– Забийай вшыстких… Холера!.. Умржый большевицки пиес!
Винтовки замолчали, лишь трижды прощелкали револьверы.
Отреагировав первым, Рома расстегнул кобуру, выхватил пистолет из кармана, дернул ручку двери. Он вступил в коридор вагона, держа в левой руке браунинг, а в правой – наган. Отставая на шаг, за ним шел Гога с парабеллумом.
Подсознательно зафиксировав трупы – три в флотском и два в армейском обмундировании – на полу и двух стоявших вполоборота людей, Роман открыл огонь с обеих рук. Над ухом хлопнул выстрел парабеллума. В тесном проходе, да еще в упор, не промахнешься: двое в офицерских шинелях были прошиты пулями и рухнули на грязный пол.
Из купе выскочил еще один, поднимая револьвер, но тоже был нашпигован свинцом. Наган в руке Романа дважды щелкнул вхолостую курком – кончились патроны в барабане. Сунув револьвер обратно в кобуру, он перехватил пистолет в правую руку – из браунинга он стрелял реже, там еще должны оставаться патроны, хотя немного. За спиной Гога, чертыхаясь, заменял обойму. Коридор словно вымер – пассажиры попрятались в своих купе, пережидая перестрелку.
– Двоих убили до нас, мы троих положили, – шепотом сказал Роман. – Сколько их всего мимо нас прошло?
– Четверо, – ответил Гога уверенно. – Значит, остальные вошли через другую дверь, и мы не знаем, сколько их всего.
Двери всех трех купе, в которых разместился отряд, были открыты. Из ближнего купе № 4 выполз окровавленный Филимон Смирнов и сказал:
– Двое в вашем купе засели.
Оставив его в коридоре держать выход из купе № 5 и № 6 под прицелом винтовки, они осторожно заглянули в четвертое. Здесь лежали убитые матросы Балашов и Онищук, он же Дракун, и блондин в офицерской шинели без погон.
– Шестой, – сосчитал Рома и нажал спусковой крючок.
Он всадил оставшиеся три пули в перегородку, разделявшую четвертое и пятое купе, торопливо заменил обойму и передернул затвор. Тем временем Гога разрядил в перегородку свой пистолет. За стенкой кто-то вскрикнул, послышался шум падения, кто-то выбежал в коридор, грохнула трехлинейка. Один из нападавших корчился на полу вагонного прохода, но пытался навести наган на Романа, и Смирнов добил его выстрелом в шею.
В купе № 5 поверх убитых в начале схватки Тимохи Самойлова и Бати распластался, дергаясь в агонии, очередной незнакомец в кавалерийском мундире с нашивками польского корпуса. Всего полегло восемь нападавших, и неизвестно сколько сволочей оставалось в последнем купе.
Выколотив шомполом обгорелые гильзы из револьверного барабана, Рома зарядил наган, потом вставил новый магазин в рукоятку браунинга. Гога тоже заменил обойму. Перезарядив оружие, они навели стволы в стенку между пятым и шестым купе, и Рома крикнул, чтобы бросали оружие и выходили.
– Не стреляйте, братишки, – простонал в ответ Андрющенко. – Только я тута живой… пока.
Матрос умер у них на руках, успев рассказать, что какой-то лях встал на пороге купе, застрелил всех, а потом выпытывал, где командиры документы спрятали. Раненный в живот Андрющенко успел ткнуть ляха штыком, когда тот наклонился. Клинок вошел точно в сердце.
– Искали рапорт Бонч-Бруевича, – резюмировал Гога. – Кто-то в Ставке выдал.
Документы лежали в планшете на боку Романа. Ценность генеральского рапорта стремительно падала, поскольку германское наступление начнется прежде, чем можно создать завесу. Восемь матросов и девять поляков погибли бессмысленно. Впрочем, гражданская война вообще лишена смысла.
В вагоне нашелся доктор, который помог остановить кровотечение, после чего перевязал Смирнова. По его словам, Филимон потерял много крови, но важные органы не задеты, поэтому выживет, если будет на то воля божья.
Они сложили убитых матросов в купе № 4, убитых врагов – в № 6, а сами со Смирновым остались в пятом. Спали по очереди, в сортир ходили вместе – один оставался в коридоре на случай нового нападения. В ту ночь и следующий день они много пили, поминая погибших боевых друзей.
Никто на них больше не покушался, в Питер прибыли без особых приключений. Встретивший на вокзале Адам сообщил, что германские войска перешли в наступление.

Глава 8
Враг наступает

Сотрудники ВЧК и приданный отряд Красной гвардии оцепили станцию. Пулеметы были выставлены прямо на перроне и на крыше гатчинского вокзала, а Левантов с ручным «льюисом» засел на водокачке. Матросы попытались огрызаться, но несколько пулеметных очередей, выпущенных над крышами вагонов, охладили страсти, приведя в чувство большинство буйных клешников.
Бежавшие с фронта герои-балтийцы покорно покидали вагоны, сдавали оружие. Впрочем, до сотни моряков пришлось выносить, поскольку те не могли самостоятельно передвигаться, будучи мертвецки пьяными. Всего чекисты задержали сотни три моряков, тогда как из-под Нарвы исчезло до полутора тысяч во главе с морским наркомом Дыбенко. Командовавший операцией Адам, по причине интеллигентности, почти не ругался, но по зверскому выражению морды лица было видно – готов собственноручно расстрелять изменников, открывших немцам дорогу на столицу мировой революции.
– Да уж, убивать офицеров было проще, чем остановить батальон немцев, – поигрывая наганом, сказал Роман. – Где ваш кураж, шкуры в бескозырках? Хотя бескозырок тоже не видно.
Арестованный матрос подобострастно хихикнул, боязливо глядя на грозных чекистов. Спустившийся с водокачки Левантов резонно заметил:
– Странно, как они свои расклешенные штаны с перламутровыми пуговичками не потеряли во время драпа. Надо было в затылок этим трусливым шакалам заградотряд с пулеметами поставить.
– Ой надо… – согласился Мамаев и вдруг увидел в толпе задержанных беглецов знакомое лицо. – Вот уж кого не думал встретить… Адам, разреши допросить его.
– Знакомый? – Адам дернул плечом. – Займись. Обязательно выясни, куда остальные девались…
Ничего особенно нарвским беглецам не грозило. Из истории было известно, что Дыбенко будет пойман через месяц аж в Самаре, но покается и отделается временным исключением из партии. Рядовых и вовсе малость пожурят и снова на фронт отправят.
Представляя в общих чертах ближайшее будущее, Роман и Георгий все же припугнули старого приятеля Матвея Рысакова. Комиссар 7-го батальона понуро сидел за столом в станционной конторе и каялся: мол, поддался панике, бежал вместе со всеми. Видя, что парень сломался, Гога распорядился принести чай, даже поделился с подследственным сухарями.
Тяжело вздыхая, Матвей поведал, как моряки расположились на подступах к Нарве и первым делом обложили местных жителей данью, потребовав побольше самогона. Возглавлявший отряд нарком Дыбенко Павел Ефимович отказался выполнять приказы начальника участка реакционного царского генерала Парского, бывшего командующего 12-й армией. В результате отряд Дыбенко действовал сам по себе, с красноармейцами взаимодействия не наладил. Первую стычку с немцами отряд выдержал, но потери вышли очень большие, поэтому среди братишек-клешников начался раздрай, самые отчаянные отказывались воевать и требовали вернуться в Кронштадт. Тем временем отряды Красной Армии под командованием Парского нанесли поражение немецкой дивизии…
– Не было там дивизии, – раздраженно прервал комиссара Георгий. – Не больше батальона.
– Запросто возможно, – легко согласился Рысаков. – Мы все-таки пошли в атаку, немцы отступили, мы – в погоню, но встретили… как это в пехоте называется… Ну навроде как позицию с пулеметами. Братишки сдуру побежали в атаку, анархисты орали: мол, у германца жратвы много. Так бежали, что мы с командиром батальона позади остались. А потом впереди навроде как пулеметы заворковали, и вся орава, пятки смазавши, навстречу нам обратно повалила.
– Это был арьергард, прикрывавший отход немцев к Нарве, вы их могли голыми руками порвать, – сухо пояснил Рома. – И что потом? Так и бежали до самой Гатчины?
– Мы пытались остановить толпу. – Рысаков опустил голову и продолжил дрожавшим от отчаяния голосом: – Командиры, комиссары стали на пути бегущих, стыдили, умоляли вернуться… Ефима Петрова – помните небось – на штыки подняли, мне прикладом по роже съездили… Кое-как собрал я два десятка братишек, другой комиссар немного матросиков остановил. Многие убежали, но мы там стояли, пытались обороняться.
– Окопы вырыли? – осведомился Гога. – Дыбенко приказал вам оборудовать какую-то позицию? Он же был на фронте в пехоте, должен знать, как это делается…
– Что должен, эта сволочь в тридцать восьмом получит, – напомнил Роман.
Тоскливо выслушав их реплики, Матвей покачал головой.
– Нет, братишки, никаких приказов не было. Своим умишком решили в деревне попрятаться. Потом слышим – на станции паровозы гудят, эшелоны отходят. А тут еще немцы пушками бить начали, шрапнель прямо над головой взрывается и косит всех. Ну тогда мы тоже побежали. Сели в эшелон и погнали на Питер.
– На хрен вы в Питере нужны? – задал риторический вопрос Георгий. – Что слышали про врага революции Дыбенко? Куда он делся?
– Железнодорожники говорили, будто Павел Ефимыч навроде как с первым эшелоном отправился. Но успел навроде как прицепить к своему поезду цистерну со спиртом.
– Тогда понятно, что раньше Самары или Екатеринбурга их никто не увидит, – свирепо произнес Рома. – Хотелось бы мне знать, по каким дорогам эта банда будет колесить.
– О том тебе даже они сами не расскажут, – заржал Гога. – Сам понимаешь, цистерна спирта – это серьезная причина для амнезии.
Читать протокол допроса товарищ Адам не стал, лишь выслушал устный отчет и махнул рукой.
Дюжину выявленных разжигателей паники расстреляли перед строем арестованных. Затем большинству задержанных матросов вернули оружие, рассадили по вагонам шедшего к фронту состава с отрядом питерских рабочих и отправили обратно под Нарву – кровью позор искупить. Когда поезд отошел от станции, Адам приказал отряду садиться в грузовики и возвращаться в Питер. Он обронил: дескать, была странная телефонограмма, из которой Адам понял, что назревают серьезные опасности.

В здании ВЧК на Гороховой выяснилось, что лжеисторики конца ХХ столетия в очередной раз соврали. Дыбенко вовсе не колесил больше месяца по России, допивая пресловутую цистерну спирта, но добросовестно прибыл в столицу и был посажен под арест. По слухам, Троцкий в ярости требовал расстрелять трусливого героя революции, но Ленин распорядился устроить суд. Однако эти дрязги бледнели по сравнению с главной новостью, пославшей пришельцев из будущего в глубокий нокдаун.
Случилось то, чего не произошло в известной, ныне отмененной, реальности: германский флот вошел в Финский залив. Доблестные воины Центробалта героически проспали многодневное траление немцами моонзундских минных полей. По невнятным данным, поступившим в Питер, немцев было много – чуть ли не весь Флот Открытого Моря. Главные силы Балтфлота неохотно покидали насиженную стоянку в Гельсингфорсе, на кораблях снова начались крики о предательстве, матросы митинговали, убивали офицеров и не рвались в бой.
По телеграфу сообщали, что нижние чины броненосцев «Андрей Первозванный» и «Республика», перебив офицеров и комиссаров, провозгласили корабли независимой анархической державой и вскоре были потоплены огнем германских линкоров. Несколько больших кораблей неприятеля появились в море напротив Гатчины, недавно покинутой отрядом Адама. Отряд русских дредноутов и крейсеров, сопровождаемый ледоколами, поспешно двигался в сторону замерзшей гавани Кронштадта. В последней радиограмме говорилось, что их преследуют немецкие дредноуты.
Разумеется, Роман и Георгий, с юных дней слегка сдвинутые на военно-морской истории, немедленно затеяли диспут, вызвав недоумение предков.
– Ставлю гинею против керенки, что флотом командует Шеер, – уверенно заявил Рома. – Командиры эскадр – Шмидт и Сушон.
– Или Хиппер, – уточнил Гога. – Яйца под трамвай на спор не положу, но не сомневаюсь, что «Байерн» и «Баден» участвуют в сражении.
– Шеер держит флаг на «Бадене». Если они догонят колонну «Севастополей», то размажут…
Ян Петерс, помощник председателя ВЧК, угрюмо посоветовал обоим переходить на службу в Военный Контроль и подтвердил, что начальник морских сил бывший адмирал Щастный передал именно такие сведения. Действительно вражеский флот ведет сам гросс-адмирал Шеер. В рапорте Щастного назывались также два «Байерна», девять дредноутов типа «Кайзер» и «Кёниг», а также линейные крейсера «Дерфлингер» и «Мольтке».
– Что это означает? – осведомился Адам, сурово глядя на них.
– Это означает, что Балтфлот влетел в попадалово, – туманно изрек Гога.
Рома поспешил разъяснить в более доступной лексике:
– Амба подкралась незаметно, как полярная лисица. Будь на кораблях нормальные экипажи, оставался бы крохотный шанс на спасение. Но мы сегодня видели, что представляют собой доблестные моряки Гельсингфорса.
Петерс неуверенно призвал не впадать в панику, но подтвердил, что главковерх Крыленко подал в отставку. Причем вовсе не потому, что признал собственную бездарность и некомпетентность. Крыленко считал изменой делу революции создание регулярной Красной Армии.
Примерно через час Дзержинский созвал личный состав – оперативников и бойцов особого отряда.
– Обстановка накаляется, – провозгласил мрачный председатель ВЧК. – Немецкий флот потопил два наших дредноута, «Севастополь» и «Баян» оторвались от преследования, судьба остальных кораблей неизвестна. Линкоры немцев обстреляли наши войска на побережье, после чего германская пехота захватила Гатчину. Троцкий телеграфировал согласие подписать мир на любых условиях, но генерал Гофман не отвечает. По этой причине… – Дзержинский вздохнул и продолжил после паузы: – Совнарком принял решение перевезти правительственные учреждения в Москву. Товарищ Петерс с отрядом Адама немедленно выезжает, чтобы занять здание для размещения Чрезвычайной комиссии. Остальные приедут завтра.
Не прошло и получаса, как они грузились в московский поезд.

Три месяца в революционном Отечестве выработали у них условный рефлекс – при малейшем шорохе за дверью купе оба выхватывали пистолеты. Георгий, наученный опытом перестрелки на обратном пути из Могилева, тоже держал запасной ствол в кармане шинели. Попутчики дважды совались к ним, однако вид нацеленных на вход дульных срезов отбил охоту заглядывать к нервным коллегам. Больше их не беспокоили, так что друзья провели без посторонних основную часть путешествия из прежней столицы в будущую.
Разговор начался с отвлеченной темы. Поглаживая выросший на черепе колючий «ежик», Рома тоскливо буркнул: мол, надо бы снова побриться, пока вши не завелись.
– И в баньку сходить, – согласился Георгий, а потом вдруг спросил: – Чем они тебя купили кроме благородной задачи выправления истории?
– Жизнь родителей… – Рома выглядел совсем разбитым, говорил тихо и грустно. – Отец умер от рака в семьдесят втором, я еще студентом был. Мама в автомобильной аварии погибла в семьдесят девятом. С женой развелся годом раньше, мы недолго вместе прожили.
– У меня такая же история, – сообщил Гога, тоже сильно расстроенный обстоятельствами прошлыми и грядущими. – Дорогие потомки выбрали в исполнители волков-одиночек. Тех, кому терять нечего.
– Ты тоже сирота? Мы никогда об этом не говорили…
– Ну да, тоже. Мать убита «Градом» летом девяносто второго, мы с отцом жили в гарнизонном городке в Степанакерте. Старший брат погиб в Чечне зимой девяносто пятого. Отца застрелили возле дома в две тысячи седьмом. Застрелил мальчишка-боевик обкуренный, Муса Ханбаев, сын бригадного генерала, которого мой отец в Бамуте кончил, а этого щенка пожалел. Женат я никогда не был.
Они сидели молча, каждый думал о своем под монотонный перестук. Первым прервал молчание Роман:
– Не могу поверить, как могла страна развалиться… Нет, я понимаю, что ты правду рассказал, но поверить не могу. Конечно, мы тоже чувствовали загнивание, но ждали чуда, надеялись на умного вождя…
– Чудес не бывает, извини за банальность. Папаша вспоминал, как они все радовались, когда Меченый перестройку провозгласил. А через пару лет все полетело к чертям, и поздно стало чесаться. Такая махина понеслась как взбесившаяся кляча. Многие тогда опомнились, однако не нашлось ни диктатора, ни надежных войск.
– Страшно… И мы тоже не смогли сдержать лавину. Все равно события сворачивают на прежнюю колею.
Махнув рукой, Гога скривился лицом и сказал сердито:
– Порой кажется, что мы допустили ошибку по важной причине: ни хрена мы историю не знаем. И твои книжки, прошедшие партийную цензуру, и горы мусора, которые мною в Интернете найдены, содержат недостоверные сведения. Ведь я перед внедрением столько баз данных перелопатил…
Хотя на сей раз он говорил на простом русском языке, а не чудовищном «олбанском», то и дело звучали незнакомые слова. Рома прервал друга:
– Притормози. Что такое «база данных»? Хранилище информации на магнитном носителе?
– Это хранилище дезинформации! – рявкнул Гога. – Говорю же тебе, Интернет завален идиотскими выдумками всяких дебилов, и среди морей бреда почти невозможно разыскать реальные факты. А если даже вычленил правдивые сведения, то не поймешь, как их оценить.
Понять сказанное близким потомком было не просто. Роман очень смутно представлял себе всемирную сеть электронных машин, о которой так часто говорил Гога. Труднее всего было поверить, что в близком будущем ЭВМ почти не использовались для математических вычислений. ЭВМ размером с телевизор в качестве средства просмотра фильмов или межконтинентальных видеопереговоров вообще выходила за рамки воображения.
Он решил не ломать голову над феноменами, с которыми не сталкивался лично. В конце концов, оказавшись на звездолете, он тоже увидел много непонятного. Надо будет спросить, похож ли пресловутый Интернет на Информаториум «Мечтателя», подумал Роман, однако быстро отогнал несвоевременное любопытство.
– Хотелось бы мне знать, сколько еще ждать возвращения звездолета, – произнес он раздраженно. – Пусть я неженка и пережиток развитого социализма, но мне трудно жить без цветного телевидения, хорошей музыки, хоккея и теплой воды из крана.
– А также без Интернета, хороших игрушек, мобильных телефонов, – поддакнул Гога, тоже погружаясь в депрессию. – Вдобавок надоели макароны, гнилая картошка и ржавая селедка. Ты умеешь жарить курицу?
– На газовой плите.
– А я в электрической и микроволновке готовых разогревал. Пепси-колы бы, колбаски твердого копчения, хотя бы пиццу или бигмак. Про суши ваще молчу…
– Совсем вы при диком капитализме разложились. А если шашлычок организовать или курицу на вертеле? Наверное, реально.
– Реально, нереально… В газенваген! Морозим, как дефективные, словно важнее проблем нет. – Георгий взмахнул уродливым маузером образца 1912 года под парабеллумовский патрон. – Ты что собираешься делать? Так и будем сидеть в этом времени?
– А что мы можем придумать? Надо ждать, пока вернется звездолет. Если покинем это время, они не найдут нас.
– Тоже верно. – Возбуждение Гоги быстро улетучивалось. – Только я все время думаю про наши мультифункционалы. Если верить Альтаире, с их помощью мы можем совершить прыжок на двадцать лет и вернуться обратно.
– Ну да, можем отправиться в конец тридцать седьмого или начало тридцать восьмого. – Роман продолжил совсем уныло: – Сколько раз об этом говорили. В крайнем случае можно будет попробовать… Нас там кое-кто знает…
– Вот на этом пункте мои двигатели резко переключились на «стоп-машина»!
– А почему, собственно говоря?
– Как ты себе представляешь это путешествие? И мы с такими рожами возьмем да и припремся прямо к Сталину, – пропел Гога на ужасный мотив. – Ты пойми, морда коммуняцкая, что мы попадем в тридцать седьмой год, которого совершенно не знаем. Может, там Троцкий сталинцев будет расстреливать и нам припомнит, как мы на него стучали.
– Есть идеи получше? – насупился Рома. – Если нет, так нечего сотрясать атмосферу.
– Представь себе, появилась идейка, – азартным шепотом сообщил Гога. – Коли нельзя бежать вперед, так рванем назад. Одна тысяча восемьсот девяносто восьмой год. Хоть недельку отдохнем в цивилизованном времени, по ресторанам пошляемся…
– Предлагаешь в дореволюцию? – насмешливо переспросил Рома. – В таком гардеробе?
– М-да, и без копья в кармане… – буркнул Гога и снова потух.
Роман продолжал безжалостно:
– Кроме того, как говорил великий писатель пан Станислав Лем, человек – это прежде всего документ.
– «Солярис»? Помню. И почтальон Печкин то же самое говорил… Надо думать.
– Надо, – согласился Роман. – Причем твоя идея мне нравится. Но целью должен быть не только пикник в купеческих трактирах. К твоему сведению, двадцать лет назад можно хорошо повлиять на историю в интересующем нас направлении…
– Какого хрена нам там делать? Поедем делегатами на третий съезд партии? Уговорим Ленина не ссориться с меньшевиками?
– Вообще-то большевики – это второй съезд.
– Да плевать на съезды! Зачем еще раз менять историю? Один раз попробовали – теперь сидим по уши в… благовониях.
Вопрос был непростой, поэтому Роман для начала напомнил, зачем они вообще попали в прошлое. Люди из будущего рассказали о предстоящей катастрофе, которая должна случиться на рубеже XXI и XXII веков. Точных обстоятельств Лантаниум и Кориандра не знали, но по их рассказам получалось, что причиной гибели человечества будет конфликт между великими державами. Советский Союз или Россия в числе великих держав не назывались, то есть Империя Добра сошла с арены большой политики в более ранний период.
– Из этого я сделал вывод, что катастрофа не произойдет, если к тому времени наша страна останется великой державой.
– Ну да, правильно, я им то же самое сказал, – сообщил Гога. – Других идей у них не было, и они со мной согласились.
– С большой неохотой согласились, – уточнил Рома. – Сегодня мы понимаем, что потомков убедила синхронность наших предложений. Увы, в тот момент мы еще не понимали, за сколь тяжкую проблему беремся. Теперь мы должны сделать следующий шаг. Попробуем начать усиление России в конце девятнадцатого века.
– Убьем дурака Николашку? – Гога тихо засмеялся. – Жжош афтар, пеши есчо.
– Кончай свои тупые хохмы, – обиделся Роман. – Ты же понимаешь, что одной из причин слабости России стала несостоятельность на морях. Проще говоря, флот слабоват оказался. Вот и немцы не сегодня, так завтра возьмут Питер десантом с моря. Чтобы отбить атаку немцев, нужно побольше сильных кораблей, причем начать надо двумя десятилетиями раньше.
– Корабли, – как эхо повторил Гога. – Всю сознательную жизнь мечтал переиграть Русско-японскую войну с нормальными кораблями.
– Не сомневался, что ты схватишь на лету. – Рома самодовольно оскалился. – Детали продумаем, это несложно. Только мешает одна маленькая закавыка – нужны документы, деньги и шмотки того времени.
– Были бы деньги, а документы и гардероб купим… – Гога хищно зевнул, едва не вывихнув челюсть. – Ты мне надежду в сердце вселяешь… Предлагаю поспать и обсудить детали завтра на свежую голову.
На радостях они хлопнули по стаканчику сивушной жидкости. На койки легли не раздеваясь, прямо в сапогах. Уже засыпая, Гога вдруг заинтересовался, как правильно назвать их новую профессию. Минут пять они обсуждали заумные названия вроде «ликвидаторы хроноклазмов», «исправители времени», «темпоральная стража», «корректировщики Хроноса». Так и порешили, что будут отныне называться хронокорректорами.

Утром, дожевав осточертевшую селедку, они стали думать, как бы экипироваться для прыжка в последние годы прошлого века. Гога надеялся сунуть взятку какому-нибудь полицейскому приставу – и тот выпишет паспорт. В любом случае, вопрос упирался в изрядную денежную сумму тех лет. Покопавшись в базах дезинформации, перекачанных из Интернета в мультифункционал, Гога заявил, что денежная реформа случилась в 1897 году, поэтому нужны деньги более позднего выпуска.
– Нелегкая это работа – из болота тащить отечественную историю, – печально резюмировал Рома. – Наверное, в сороковом году легче было бы натурализоваться.
– Зхадить бы тибе, мальчег, на йух, – тоже депрессивно посоветовал Гога. – Нигде нас не ждут, и нигде легко не будет. Вот, почитай – по слухам, криатифф от самого Кошкина.
Он нажал сенсоры на панели своего мультифункционала, выводя на экран короткий текст. Прочитав творение неведомого Кошкина, Рома подавленно буркнул:
– Умеешь, редиска, нехороший человек, настроение поднять…
Затем он перечитал квинтэссенцию сотен книг о попаданцах, которые уже не будут созданы в «нулевых», как потомки называли первое десятилетие века следующего. Несмотря на чрезмерное множество незнакомых слов, оказалось несложно понять основной смысл.

…Молодой маркетолог Вася попадает в Киевскую Русь времен Святослава. Пойманный дружинниками князя, он пытается предупредить русского Ахиллеса об опасности похода в Болгарию и коварстве печенегов. К сожалению, дружинники не понимают ни слова из того, что он говорит, даже несмотря на то, что Вася пытается вставлять в свою речь слово «понеже» и заканчивать глаголы на «-ша» и «-де». Воины наскоро продают Васю булгарскому купцу, который везет его с караваном в Бухару. В Бухаре из маркетолога делают евнуха, и оставшиеся сорок лет своей жизни он проводит в относительной тишине.
…Юный студент экономической специальности одного из новых вузов Москвы Валерий попадает в 1237 год. Прежде чем он начинает пытаться кого-то предупредить, Валерия хватает монгольский загонный отряд и определяет в хашар. Во время штурма Рязани защитник города отрубает потенциально будущему экономисту часть черепной коробки. Скатившись с вала, Валерий некоторое время умирает в страшных мучениях, пока на него не падает кусок бревна.
…Тридцатилетний экспедитор Семен, бывший военнослужащий ВДВ, попадает в 1381 год. Семен ни хрена не знает про историю, тем более что первый встреченный им человек оказывается немножко разбойником. Увидев на пальце Семена печатку из желтого металла и предположив, что человек в незнакомой одежде – отставший от каравана фряжский купец, разбойник свистом созывает товарищей. Пока Семен бросает одного из негодяев через бедро, другой разбивает голову экспедитора кистенем. Ночью парализованный ударом Семен чувствует на своем лице зловонное дыхание – это пришли волки.
…Двадцатипятилетний водитель маршрутки Дима попадает во времена Ивана Грозного и быстро разоблачается как иноземный колдун. В связи с тем что государь Иван Васильевич отъехал в опричнину, Диму просто топят в проруби.
…Старший лейтенант военно-морского флота Владимир попадает на Черное море во времена матушки Екатерины. Отважный офицер хочет рассказать адмиралу Ушакову, что линейная тактика – говно, но, доказывая, что он тоже моряк, погибает в неудачной попытке обрасопить бом-блинда-рей.
…Php-программист Иннокентий оказывается в конце июня 1941 года на Украине и немедленно арестовывается военным патрулем. Обнаружив на Иннокентии одежду с этикетками на нерусском языке, комендант звонит в НКВД, но в это время начинается воздушный налет и Иннокентий убегает. Проскитавшись несколько дней с беженцами, программист внезапно попадает в плен к немцам, которым некогда. Когда немецкий офицер достает пистолет, Иннокентий в отчаянии выпаливает характеристики танка Т-34. Офицер, заинтересовавшись, устраивает Иннокентию допрос, на котором программист пересказывает характеристики советской военной техники из книг одного популярного издательства. К счастью, во время допроса немецкая часть подвергается удару прорывающихся из окружения советских танков, и Кешу с офицером переезжает танком БТ-7.

Глава 9
Гнездо контрреволюции

Новая власть не успела переименовать вокзал в Москве. Вокзал по-прежнему назывался Николаевским и станет Октябрьским только в начале двадцатых.
На перроне поезд с чекистами встречала делегация от множества организаций, занимавшихся борьбой с контрреволюцией. Член исполкома Моссовета товарищ Усиевич объяснил, что сегодня, 4 марта, планировалось объединить все отделы разных ведомств и образовать Московскую чрезвычайную комиссию.
– Отставить, – распорядился Петерс. – Две комиссии для одного города многовато. Ваши работники просто вольются в состав ВЧК. Вы подобрали помещение?
Как доложил Усиевич, Моссовет выделил для учреждений Совнаркома несколько больших строений, причем ведомству Железного Феликса досталось здание на Лубянской площади, в котором прежде располагались буржуазные страховые компании «Ллойд» и «Якорь».
В кузове грузовика рядом с Романом и Георгием устроился молоденький москвич Сергей Комаров. По дороге он рассказал, что успел повоевать в чине прапорщика на Западном фронте, после революции вернулся в Москву и состоял в военно-политическом отделе при штабе военного округа. Эта контора работала главным образом против внутренних противников большевистской власти. Кроме них с контрреволюцией боролись политотдел штаба Красной гвардии, специальный отдел Чрезвычайной следственной комиссии, а также другие организации.
– Ну и как успехи? – рассеянно поинтересовался Гога. – Много контры выявили?
– Кое-что накопали, – похвастался Комаров. – Третьего дня пьяный офицер раскричался в ресторане: дескать, скоро конец краснопузой сволочи настанет. Его арестовали, при обыске на квартире нашли важные документы. На допросе сознался, что состоит в организации «Солдат Отечества». Во главе – генералы, несколько крупных капиталистов и банкиров. Сегодня в пять вечера главари соберутся в доме купца Баркасова на Большой Бронной. Арестованный уверяет, что будут распределять деньги для боевых отрядов, собранные московскими богачами.
– Деньги – это важно. – Рома многозначительно посмотрел на Гогу. – Сами справитесь?
– Мы охотно примем участие в аресте и допросах, – подхватил Гога.
Они договорились провести, пока светло, разведку подступов к объекту. На этом интересная беседа прервалась, потому что колонна грузовых автомобилей прибыла на Лубянку. Площадь узнавалась не без труда – знаменитого здания НКВД – КГБ еще не было, «Детского мира» тоже, на углу Мясницкой раскинулась церквушка. Самое невероятное – в центре площади вместо памятника Дзержинскому был выстроен бассейн с фонтаном, и горожане черпали из него воду.
Роман машинально направился к самому большому зданию, но Сергей Комаров остановил его, сказав:
– Там наркомат иностранных дел обосновался. Нам вон в тот дом…
Почему-то в этой реальности ВЧК вселилось в трехэтажное здание, которое в будущем примет второстепенные службы госбезопасности. Пожав плечами, Гога и Рома зашли в указанный дом и выбрали для отряда две комнаты в дальнем конце первого этажа. Левантов поставил пулемет на подоконник и прикидывал, как простреливать обе улицы. Бойцы рассуждали: мол, диван всего один, то есть спать придется на полу и письменных столах, но Комаров заверил, что завтра мебель обязательно подвезут.
Петерс уже проводил совещание с московскими товарищами, распределяя сотрудников по отделам. Тем временем отряд отвели в столовую, где накормили макаронами по-флотски. После кормежки бойцы вернулись на Лубянку, а Георгий, Роман и Комаров отправились на Большую Бронную, прихватив красногвардейца Щербинина.

Свернув с Тверской, Гога тоскливо поглядел на крохотные домишки на месте, где в его времени громоздилась самая большая в Европе забегаловка «Макдоналдс». Рома тоже не узнавал улицу, пока не увидел пятиэтажный дом. Комаров подсказал:
– Это доходный дом, построен после уличных боев пятого года. Особняк Баркасова – соседний.
Возле обнесенного решеткой особняка прогуливалась подозрительная личность. Судя по характерной выправке – офицер.
– Они выставили караульного, – предупредил Рома. – Играем, черт побери. Постарайтесь не забыть свои роли.
– Постараемся, господин лейтенант. – Сергей Комаров не без труда согнал улыбку с лица.
– Слушаюсь, ваше благородие, – хмыкнул Щербинин.
Мужик в овечьем тулупе, фланируя вдоль угла ограды, исподтишка рассматривал прохожих. Руки он прятал в карманах – наверняка держался за рукоятку пистолета или револьвера. Чекисты прошли мимо него, скользнув равнодушными взглядами.
Остановившись в десятке шагов от предполагаемого офицера, Георгий обратился к Сергею:
– Скажите, подпоручик, нет ли поблизости других доходных домов, существовавших в девяностые годы?
– Дальше должны быть, господин штабс-капитан. За синагогой, на Малой Бронной. А здесь больше частные дома, небедная публика жила, пока краснопузые не пришли.
– Вы бы потише лаялись, ваши благородия, – обидевшись на «краснопузых», упрекнул товарищей Щербинин. – Не приведи господь, услышит кто-нибудь. Вон, стоит какая-то сволочь.
С этими словами красногвардеец кивнул на караульного, с интересом слушавшего их разговор.
– Ах, оставьте, фельдфебель, – томно произнес Рома. – Это же наш брат. Несомненный офицер. Может быть, даже гвардеец. Тоже, как и мы, страдает от безбожной власти.
– Как знаете, господин лейтенант, – пожал плечами Щербинин. – Только нас в Охранном отделении приучили поменьше болтать.
Брат-офицер молниеносно повернулся к ним спиной, словно не замечал странных прохожих. Ничуть не разочарованный Рома кивком показал направление. Они прошлись вокруг пятиэтажного дома и обнаружили калитку в ограде купеческого особняка.
Прислуга доходного дома настороженно следила за подозрительной компанией в составе матроса, солдата и двух штатских в кожаных куртках. Наконец из подъезда вышел мужчина лет пятидесяти в добротном пальто, который осведомился, чего желают добрые люди.
– У нас все бумаги в порядке, – заверил он. – Из районного совета проверяли…
– Не беспокойтесь, любезный. – Роман ободряюще улыбнулся. – Понимаете, милостивый государь, батюшка покойный рассказывал, будто раньше где-то здесь наш дом стоял. Вот и хочу, понимаете, найти то самое место. Не знаете ли вы, чьи дома тут прежде стояли?
– Прежде? – Собеседник удивленно смотрел на матроса и его спутников.
– Ну, скажем, лет двадцать или двадцать пять тому назад.
– Двадцать пять лет назад здесь стоял другой доходный дом, поменьше. Году в девятьсот втором пожар случился. Поговаривали, что прежний хозяин, разорившись, сам поджег развалюху, чтобы страховую премию получить. А после войны с япошками этот дом построили.
– Благодарю, любезный, вы нам несказанно помогли.
Вежливо кивнув, Рома зашагал по направлению к Тверской. Возле баркасовского дома стояли уже двое. Прежний охранник в тулупе показывал другому, одетому в офицерскую шинель со споротыми погонами, на подходивших чекистов. Четверо прошли мимо двоих, печатая шаг. На углу Тверской они резко повернулись, обнаружив увязавшегося следом незнакомца в шинели. Комаров схватился за кобуру, но Гога остановил его, приблизился к растерявшемуся преследователю и прошипел:
– Пшел вон, скотина. Замечу, что следишь за нами, – башку прострелю.
– Виноват, я вовсе не собирался…
Застигнутый врасплох обладатель шинели поспешно юркнул в подворотню. На следующем перекрестке Рома снова проверился, но наблюдателя не заметил.
– То ли оторвались от «хвоста», то ли за нами пустили профессионала, – резюмировал Рома.
– Какого хвоста? – удивился Комаров.
О сыскной работе парень явно даже поверхностных знаний не имел. На всякий случай – вдруг действительно за ними опытный филер следит – Рома потребовал, чтобы Сергей провел их дворами. Поплутав четверть часа и не обнаружив признаков слежки, они двинулись на Лубянку.
После обеда Рома задумчиво заявил: мол, сектор обстрела неудачный получается, надо бы переместить пулемет повыше. В пустой комнате на третьем этаже Гога настороженно поинтересовался:
– Чего ты вынюхивал? Загривком чую, что-то замышляешь.
– Уходим сегодня, – мрачно сообщил Рома. – Оставаться здесь для нас – верный каюк.
Исполнив забавную пантомиму, корча смешные рожицы, Гога признал:
– Ты прав, бледнолицый брат. Скоро на севере высадится английский десант, на востоке – пиндосы с япошками. Пора делать ноги в спокойные времена.
– Тоже веский довод, хотя имеются более важные причины. Но сначала объясни, почему ты называешь американцев «пиндосами»?
Вопрос поставил представителя следующего столетия в неловкое положение. Гога задумался, формулируя ответ, и заговорил не слишком складно, сбиваясь на ненужные подробности:
– Ну ты понял уже, наверное, что среди киберманьяков сложилась некая субкультура олбанско-падонкафского языка. При мне начиналось формирование субкультуры кровавого белорусского варгейминга на почве игры в World of Tanks, но это совсем другая история… Короче, субкультура предполагает определенную мифологию. Так, согласно легенде, далеко за морем есть варварская страна, в центре которой стоит храм злых сил под названием Пиндагон. От этого капища страна получила название Пиндостан, а дикие аборигены, справляющие кровавые ритуалы в Пиндагоне, соответственно пиндосы.
– Смешно… – Несмотря на крайне напряженную обстановку, Роман улыбнулся. – Иными словами, пиндосов ты не любишь столь же сильно, как и коммунистов.
– Нашел время выяснять отношения! Меня тошнит от общества потребления, меня тошнит от идеи братства народов, потому что я видел, как братские народы режут ближних своих во имя того самого общества потребления!
– И тем не менее, ты уважаешь Сталина…
– Да, уважаю, хоть он и коммунист. Виссарионыч оказался самым благоразумным в этой компании. Он был прагматиком и стал последним императором Северо-Восточной Евразии. Повторю, если ты с первого раза не фтыкнул: считаю своим долгом способствовать возрождению величайшей сверхдержавы всех эпох и народов!
– Значит, в этом у нас разногласий не будет.
– Не будет. – Гога шумно выдохнул, поскольку перевозбудился во время короткого пребывания в серьезном состоянии. – А теперь поведай мне, большевик, почему торопишься покинуть родную для тебя революционную эпоху?
– Почему? – Роман развел руками, печально улыбнувшись. – Все просто. Завтра в Москву приедет Дзержинский. Рано или поздно, а скорее рано, чем поздно, Железный Феликс захочет проверить мою легенду о мнимой работе в московском подполье. И тогда окажется, что никто из московских большевиков меня не знает, что никто не командировал меня в Кронштадт, что…
Снова помрачневший Георгий закончил его фразу:
– …что тебя надо расстрелять как провокатора. И меня с тобой за компанию… Ты прав, надо уходить. А при чем тут доходный дом?
– Неохота далеко тащиться ночью с чемоданами.
На лице Георгия легко читалось намерение переспросить: почему, мол, ночью и с какими чемоданами. Топот шагов в коридоре заставил его отложить вопросы. В комнату заглянул Комаров и пригласил вниз на совещание перед операцией.

После выступления московских чекистов попросил слова Гога, доложивший соображения о возможности проникнуть в дом через неохраняемый черный ход. Затем пришельцы из будущего объяснили предкам, что такое «бесшумно снять часовых». К счастью, среди бойцов московского отряда нашлись два ветерана мировой войны, служившие в отряде лазутчиков, – оба прекрасно владели навыками рукопашного боя. Петерс подчинил их Роме с Гогой, поручив убрать внешнюю охрану особняка.
Безусловно, помощник председателя ВЧК знал, что Дзержинский почему-то доверяет Мамаеву и Левантову. Тем не менее, Петерс осведомился подозрительно:
– Что за игру в бывших офицеров затеяли вы сегодня утром?
– Виноват, Ян Христофорович, игра не вышла, – покаялся Рома. – Надеялся, что нас примут за своих и пригласят.
Немного подумав, Петерс признал, что идея была неплоха.
– Вы, как я слышал, опытный конспиратор, – как бы невзначай вспомнил помощник председателя. – Встречались уже с товарищами по работе в Москве?
– Времени не было, – сделав честное лицо, поведал Рома. – Завтра надеюсь повидаться.
– Обязательно навестим ваших друзей. – Петерс изобразил гримасу фальшивого дружелюбия. – Феликс Эдмундович просил передать им благодарность. Вы – просто находка для Комиссии.
– Будем счастливы! – радостно воскликнул Гога. – Товарищ Роман обещал познакомить меня с товарищем Покровским.
По его приторной улыбке было видно, что Гога больше не колеблется и готов покинуть опасное время, не дожидаясь неминуемого разоблачения. Не снимая с лица маску беззаботного энтузиазма, он вышел из здания и залез в кузов грузовика. Кто-то спросил, почему он не взял пулемет, и Гога, сверкая все той же глуповатой улыбкой, отмахнулся и сказал: мол, при штурме дома пулемет будет мешать.
Уже в кузове они хлебнули немного водки, чтобы придать достоверность предстоящему спектаклю.

Отряд покинул автомобили за три квартала от особняка. К объекту выдвигались по разным улочкам, но в семь вечера все группы сосредоточились вокруг здания. Роман, Георгий, Комаров, Щербинин, два лазутчика-ветерана шли по знакомому маршруту со стороны Тверской, пьяными голосами распевая «Варшавянку». Возглавлявший группу чекист Борис Ашкенази, он же непосредственный начальник Комарова, аккомпанировал на гармошке, еще два сотрудника военно-политического отдела тащили третьего, который умело изображал крайнюю степень нетрезвости.
Перед калиткой в ограде дома купца Баркасова прогуливались трое – к уже знакомым охранникам прибавился третий, одетый в полушубок и папаху. Рома бросился обнимать офицера в тулупе, рыгая сивухой и бормоча пьяным голосом:
– Дружище, брат мой, вы должны выпить за здоровье его величества…
Офицер зашипел на него: дескать, прекратите безобразничать. Тут навалились лазутчики, и в считаные секунды все караульные лежали на снегу со связанными руками и с кляпами в нужных местах.
Группа Ашкенази вошла во двор через калитку, со стороны доходного дома вливалась другая группа чекистов, возглавляемая сотрудником следственной комиссии левым эсером Григорием Тамарченко. Из ближнего переулка уже поспешали красногвардейцы во главе с Назаром Селютиным.
Дверь особняка оказалась незапертой. Ашкенази махнул рукой, Комаров и другие московские чекисты вошли первыми, из дома послышалась шумная возня, хлопнули выстрелы – судя по звукам, из разных стволов. Роман и Георгий ворвались, толкаясь, через парадную дверь. На полу вестибюля лежал ничком человек в мундире, под ним расплывалось на паркете кровавое пятно. Один из московских чекистов сидел на корточках, держась за простреленный бок, другой оперативник суетился, пытаясь помочь раненому товарищу.
Вестибюль наполнялся людьми, Ашкенази и другие чекисты направились к широкой мраморной лестнице, ведущей на второй этаж, а красногвардейцы топтались на месте. Внезапно сбоку затрещали винтовочные и пистолетные выстрелы, потом за кадкой с пальмой отворилась дверь. Все винтовки немедленно обратились в ту сторону, но из двери показался знакомый красногвардеец московского отряда.
– Одного подстрелили, второй наверх убежал, – сообщил он.
Ашкенази, стоявший на нижней ступеньке главной лестницы, приказал москвичам осматривать все комнаты первого этажа, а питерскому отряду следовать за ним. Он первым начал подниматься, но сверху раздались выстрелы, чекисты открыли ответный огонь и бросились вверх по ступенькам. Отряд устремился за ними, поднимая винтовки.
Прибывшие из будущего хронокорректоры ступили на лестницу, когда на мраморных ступенях уже корчились смертельно раненные чекист и красногвардеец. Запрокинув головы и вытянув сжимавшие оружие руки, они поднимались спина к спине и стреляли по защитникам особняка. Рядом шли бойцы Селютина, непрерывно палившие из мосинских трехлинеек. Им отвечали выстрелами несколько офицеров, стоявшие вдоль перил на втором этаже. Кто-то упал рядом с Романом, почти тотчас же один из офицеров, взмахнув руками, выронил револьвер, перевалился через ограждение и рухнул вниз.
Взяв на прицел другого заговорщика, Роман без перерыва давил спусковые крючки, выпуская пули из обоих стволов. Пятый или шестой выстрел достиг цели, офицер скрючился и медленно осел на пол, бессильно свесив руку между столбиками перил. Двое других продолжали стрелять, пуля просвистела рядом – совсем как в зеленке под Кандагаром.
Мелкими шажками, бочком, нащупывая ногами ступеньки, они добрались до площадки между этажами, и дальше можно было двигаться лицом вперед. Роман непрерывно стрелял, опустошая запас патронов в магазине и барабане, рядом с ним, на расстоянии шага, стрелял с обеих рук Георгий. Шедшие первыми чекисты уже поднялись на последние ступени, один из них упал на бок, но продолжал стрелять.
Внезапно стрельба прекратилась – все, кто пытался оказать сопротивление, были убиты. В наступившей тишине был слышен только истеричный женский визг.

Как выразился Ашкенази, чекисты взяли богатый улов: два генерала, девять полковников, десяток банкиров и коммерсантов, чемоданы золотых монет и ассигнаций, кипы документов со списками заговорщиков и планами восстания. В первых эпизодах обыска Роман и Георгий не участвовали, посчитав более важным перевязать плечо Щербинина. Пуля скользнула, не задев кость, но кровь текла обильно. Архип беззлобно матерился, пока его поливали йодом и заматывали бинтами, и повторял: мол, не беспокойтесь, на мне заживет само, как на кобеле.
Усадив Архипа на диван охранять гору деньжищ, хронокорректоры присоединились к обыску, имея в виду собственные интересы. В хозяйской спальне они нашли богатый гардероб, который никак не мог принадлежать одному человеку. В шкафах висели костюмы разных фасонов и размеров. После недолгих поисков Рома и Гога подобрали себе приличную одежду – пиджаки, жилетки, брюки, рубашки с идиотскими воротниками, галстуки, белье, носки, ботинки и штиблеты. Нашлись также зимние пальто английской шерсти и теплые меховые шапки-пирожки.
Заглянувший в комнату Ашкенази осведомился строго:
– Чем вы тут занимаетесь?
Гога отрапортовал, вытянувшись по стойке «смирно»:
– Обнаружен обширный запас мужского платья. Не иначе гады готовили сменные наряды для конспиративного переодевания.
– Надо же, интересная догадка… – опешил чекист. – Только вы тут побыстрее заканчивайте. Надо увозить арестованных, а в новом здании камеры для заключенных пока не оборудованы. Даже не знаю, что делать.
Ответ был уже готов, и Рома коварно предложил:
– Можно запереть кое-кого в подвалах этого дома. Временно, пока на Лубянке тюрьму не оборудуют. Мы останемся, покараулим. Заодно денежки пересчитаем. И, если позволите, мы допросим жандармского полковника. Руки чешутся поговорить по душам с этой сволочью.
– Позволю, только вы руки сильно не распускайте. – Ашкенази хохотнул, однако потом понял, что сказал ему матрос Мамаев, и недоуменно переспросил: – В каком смысле «денежки пересчитаете»?
– А как же! – Рома сделал большие глаза. – Деньги обязательно пересчитать надо. Посадим за это дело Архипа. Как-нибудь с одной рукой управится.
– Ну валяйте. – Чекист был в растерянности, потому как идея пересчета захваченных средств не укладывалась в его представления. – Только сначала помогите своим товарищам погрузить оружие в автомобили.
Оружия в особняке нашлось много, хватило наполнить кузов грузовика: сотня винтовок, новенькие револьверы в смазке, даже четыре «максима» и три «льюиса». Порывшись в патронных коробках, Рома и Гога пополнили свои запасы, подобрав патроны нужных калибров.
Когда машины с арестованными, ранеными чекистами, конвоем и трофеями взяли курс на Лубянку, в зале стало непривычно безлюдно. Тамарченко уехал, за старшего остался Ашкенази, а порядок поддерживал обескровленный взвод Селютина.
– Троих наших убили гады, – пожаловался Назар. – Почти никого не осталось на вахте.
– Ты не представляешь, как мне жалко наших ребятишек, – совершенно искренне сообщил Рома. – Бывает, заснуть не могу. Как живые стоят перед глазами Батя, Саня и другие.
Дымя громадной неуклюжей самокруткой, появился Ашкенази, приказавший не бездельничать, а помочь Комарову наверху.
Наверху, то есть на втором этаже, нашлась библиотека – много шкафов с книгами и документами. Комаров восторженно гладил пальцами тисненные золотом книжные корешки, другой чекист просматривал бухгалтерские книги купца Баркасова. Роман, с детства страдавший обостренной библиофилией, не смог удержаться и отобрал несколько прекрасно изданных томов по истории русской армии, флота, Русско-японской и мировой войн. Полюбовавшись отличными иллюстрациями броненосцев и крейсеров, он присоединился к Гоге, поинтересовавшись:
– Что за бумаги рассматриваешь?
– Похоже, нашел документы главных заговорщиков… Вот, полюбуйся, мой тезка был главным казначеем этой шайки.
Он показал Роману плотный бумажный лист с печатью – подписанный Николаем Первым указ о подтверждении княжеского звания некоего Михаила Исаакова сына Лобханидзе-Шадури. В той же папке лежали паспортные книжки Лобханидзе-Шадури Георгия Ивановича, рожденного в Батуме 3 апреля 1873 года. Паспорта были выписаны в 1892, 1897, 1902, 1910 годах. Имелся также документ от 24 ноября 1901 года об увольнении со службы воинской поручика инфантерии Лобханидзе-Шадури Г. И.
– Любопытно, – равнодушно бросил Роман. – Пошли, займемся счетоводством.
На лестнице Гога сказал удивленным шепотом:
– Ты чего, соучастнег, с небоскреба навернулся? Кирпичи бумажные таскаешь по три пуда каждый, а простых вещей не понимаешь. Для меня проблема документов решена. Буду грузинским князем.
– Умно придумал, – признал Роман. – Я сразу ниасилил, как у вас в Бобруйске говорят… А книги жалко бросать. Скоро эта реальность изменится, и книги останутся единственными свидетельствами о сгинувшей Вселенной.
– Почему? Ну да, книги ведь с нами в прошлое отправятся… Сложна логика хронокоррекции.
С этим трудно было не согласиться.

На первом этаже, сидя на диване и положив ноги на чемоданы, спал Архип. Хронокорректоры растолкали красногвардейца, вывалили деньги на стол и попытались отыскать банкноты и купюры, выпущенные двадцать лет назад или раньше. Оба были безмерно разочарованы, обнаружив, что большинство купюр имеют дату не раньше 1909 года. Удалось найти лишь несколько бумажек в десять и двадцать пять рублей выпуска 1898 года – всего набралось сотни полторы.
Гога мерзко сквернословил на падонкафской фене, а Рома на всякий случай – мало ли в какое время занесет – отсортировал по дюжине дензнаков достоинством в двадцать пять, сто и пятьсот рублей, выпущенных между японской и германской войнами.
– Золото! – неожиданно громко выкрикнул без пяти минут грузинский князь Гога.
Они принялись сортировать золотые монеты и отыскали немалое число империалов и полуимпериалов. Старые монеты были достоинством в десять рублей, а после реформы 1897 года появились монеты в пятнадцать и семь с полтиной. Щербинин, удивленно следивший за действиями нумизматов-самоучек, обрадовал их известием:
– Старые кругляши в десять целковых после реформы тоже стали пятнадцать стоить.
– Любопытно, – с мрачным видом процедил Рома. – Надо будет разобраться.
Деньги и книги погрузили в чемоданы и унесли на первый этаж, в гардеробную. Заперев дверь, пришельцы из более не существующего будущего двинулись к лестнице в подвал, где наткнулись на Ашкенази.
– Будете жандарма допрашивать? – осведомился чекист. – Ну, я вас предупреждал, чтобы лапам волю не давали. Я возвращаюсь на Лубянку, за старшего останется Комаров. Через часок подъедет Гриша Тамарченко, сдадите ему хозяйство. Вы, как я слышал, бывалые фронтовики. Вот поможете Гришке наладить охрану особняка, потом отдыхайте. Понятно?
– Так точно! – гаркнули хронокорректоры.
Когда начальник опергруппы скрылся за поворотом, они попросили знакомого матроса из их взвода отпереть подвал. Арестованный с унылым лицом сидел на деревянной лавке среди изобилия съестных припасов и пил вино из бутылки, закусывая ветчиной. Когда вошли Роман и Георгий, он как раз отрезал очередной ломоть большим складным ножом. Лицо жандарма перекосилось испугом, он выронил нож и жалобно спросил:
– Вы пришли меня расстрелять?
Наведя на полковника браунинг, Рома приказал встать и отойти от стола. Затем он взял и сунул себе в карман нож, после чего сообщил примирительно:
– Не спешите, полковник. Пока только допрос.
– И ужин, – добавил Гога. – Я проголодался.
В подвале витал умопомрачительный аромат, с потолка свисали гроздья копченых окороков и колбас, вдоль стен стояли ящики с винными бутылками и объемистые бочки. Рома почувствовал, что тоже проголодался, но первым делом отдал солидную порцию снеди часовому, поручив по-честному разделить между бойцами. Потом он сел на табурет и немножко подкрепился.
– Я почему-то вспомнил, как Портос застрял в каком-то трактире, когда они прорывались в Лондон за подвесками, – сказал Гога, расправляясь с колбасой. – Вино неплохое.
Не прекращая трапезы, они выяснили, что полковника зовут Кириллом Алексеевичем, что фамилия его Хворостов, что вовсе он не полковник, а всего лишь подполковник, и что служил он последние десять лет по линии контрразведки. Заискивающим голосом жандарм заверил, что с политическим сыском не связан, то есть арестами революционеров не занимался, а в заговор впутался по глупости, раскаивается и готов сотрудничать с новой властью.
– Господа, то есть граждане, я сохранил досье на десятки иностранных шпионов – не только германских, но также французских, английских и прочих, – торопливо говорил Хворостов. – Я буду полезен. Я много знаю о той роли, которую сыграла агентура Антанты в свержении романовской династии. Я смогу научить ваших сотрудников важным навыкам, ведь они даже не обыскали меня толком, нож в сапоге не нашли…
– Разберемся! – сурово рявкнул Рома. – Дадим вам бумагу – напишете собственноручное признание и явку с повинной. Возможно, заслужите прощение.
Дожевав окорок, он вытер жирные руки о бушлат, разобрал пистолет, разложив на столе детали, и занялся чисткой оружия. Подполковник, немного приободрившись, наблюдал за его действиями, затем проговорил со странной улыбкой:
– Какое мистическое совпадение – точно такой же браунинг был у Гаврилы Принципа. Я присутствовал в Сараево в тот проклятый день. Увы, опоздал буквально на полминуты…
У подполковника, наверное, нервы расшалились, индуцировав повышенную разговорчивость. Кирилл Алексеевич взахлеб рассказывал, как офицеры внешней контрразведки – сам он тогда был ротмистром – пытались предотвратить покушение, даже схватили одного члена «Молодой Боснии» с бомбой, но скотина Принцип успел разрядить свой браунинг во Франца-Фердинанда.
Пусть выболтается, подумал Роман. Он закончил чистку пистолета, набил обойму патронами, потом перезарядил наган и строго сказал:
– Об этом поговорим позже, когда прочитаем ваши показания. В данный момент нас интересуют иные сведения.
Сбитый с толку жандарм послушно давал ответы, совершенно не понимая, с какой радости чекисты выясняют, как выдавались паспортные книжки и какие деньги были в обращении двадцать лет назад. Он также припомнил недавно помершего старичка Никиту Варфоломеича Пивоварова, легендарного мастера по части изготовления фальшивых документов. Почти сорок лет – с короткими перерывами по случаю тюремных отсидок – Пивоваров снабжал липовыми дипломами ленивых купеческих сынков, обеспечивал паспортами террористов-народников и бежавших с каторги карточных шулеров.
– Пожалуй, я первый его арестовал, – улыбаясь, признался Хворостов. – В декабре, дай бог памяти, девяносто восьмого. Я тогда молоденьким поручиком был, но сумел разоблачить матерого волка…
Хронокорректоры в два голоса перебили поток воспоминаний, потребовав отвечать по существу. Кирилл Алексеевич покорно припомнил адрес, по которому проживал Никита Пивоваров осенью 1898 года. Подполковник даже воспроизвел сложный дверной стук, без которого Никита Варфоломеич не стал бы разговаривать с гостем. Георгий потренировался, как надо стучать, записал адрес и протянул жандарму чистую канцелярскую тетрадь.
– Премного благодарствуем. – Рома натужно пытался придерживаться старорежимной лексики. – Ну, занимайтесь эпистолярным творчеством, а мы пойдем. Скоро появится товарищ Тамарченко, отдайте бумаги ему.
На лице Хворостова снова появился страх. Он проговорил запинаясь:
– Я видел его, когда вы ворвались в дом. Прошу, не выдавайте меня этому человеку…
– Вы его боитесь? – удивился Гога. – В чем причина, подполковник?
– Он был моим агентом… Герш Тамар после крещения стал Гришкой Тамарченкой, возглавлял еврейский погром в Кишиневе… – сбивчиво забормотал Кирилл Алексеевич. – Был арестован за убийство семьи раввина, завербован и внедрен в эсеровскую организацию. Он выдал немало подпольщиков, а после февральской катастрофы убил многих офицеров, знавших о его тайной работе на охранку. И меня убьет, как только…
Засмеявшись, Рома погрозил пальцем перепуганному жандарму.
– Ах, дорогой Кирилл Алексеевич, а говорили, что не работали по революционному подполью. Ладно, не переживайте, не выдадим вас Тамару на расправу.
Караул у дверей подвалов, превращенных в камеры предварительного заключения, сменился, но стояли тут по-прежнему знакомые матросы-большевики. Роман и Георгий настрого велели не пускать Тамарченку к Хворостову, сославшись на распоряжение товарища Петерса. Затем они повторили этот приказ Селютину.

В гардеробе они натянули на грязные, давно не мытые тела найденные костюмы, кое-как повязали галстуки непривычной конструкции. В чемоданы сложили книги и большую часть золота, свободное место заполнили своим солдатско-матросским обмундированием, запасными сорочками и бельем. Гибкие пластины мультифункционалов извлекли из потайных карманов и, свернув в трубочки, спрятали во внутренние карманы пиджаков. Надев пальто, в последний раз обсудили маршрут и снова согласились переместиться в раннюю осень 1898 года – оптимальное время, в котором имели шанс выполнить задуманное.
Они уже подтащили багаж к черному ходу во двор, когда услышали шум ожесточенной перебранки. Скинув пальто и переложив пистолеты – от греха подальше, к стрельбе поближе – в боковые карманы пиджаков, хронокорректоры вернулись в подвал.
Разъяренный эсер Тамарченко как раз взбегал навстречу по лестнице, громко вопя:
– Где эти проклятые питерцы?! Расстреляю к бениной маме!
Увидав нацеленные на него стволы, Тамарченко сбавил обороты, заговорил совсем вежливо:
– Вы что, товарищи, остыньте. Я же получил приказ допросить этого держиморду, а матросы не пускают. Про ваше указание талдычат.
Он с недоумением смотрел на двух небритых верзил, нарядившихся в приличное платье.
– Глупо выглядим? – понимающе переспросил Гога. – Ничего не поделаешь – Ашкенази распорядился. Сейчас автомобиль прикатит, нас отвезут на конспиративную квартиру. Мы будем изображать гонцов от Корнилова. Типа мы приехали с Кубани, привезли полные чемоданы денег и директивы для мятежников.
Роман добавил, импровизируя:
– Пока мы будем лапшу на уши вешать, подтянутся Петерс, Ашкенази, другие чекисты и возьмут всех контриков тепленькими.
– Мне про то ничего не говорили, – проворчал Тамарченко.
– Так тебе не доверяют, – объяснил Гога. – Большевики вообще эсерам не доверяют.
Гришка возмутился, обозвал Ашкенази «жидовской мордой», но Гога успокоил антисемита-выкреста:
– Мы за тебя замолвим словечко… Помоги дотащить чемоданы до калитки да постой с нами, пока мотор не появится. А там делай что душе угодно – жандарм твой.
Идея пришлась эсеру по душе. Гришка безропотно перенес тяжеленные чемоданы на тротуар. Стоявшего у черного хода часового Георгий отпустил в дом – погреться с полчасика. Тем временем Тамарченко прорвало.
– Много ваши большевики о себе воображают! – раскричался чекист-провокатор. – Есть только одна настоящая революционная партия – мы, левые эсеры. Большевики без нас ни на что не способны…
Тамарченко пустился в воспоминания о славных днях прошлогоднего февраля, когда он ломал кувалдой головы офицерам на балтийских кораблях. Гришка так увлекся своими байками, что не заметил, как его собеседники выхватили из карманов пистолеты.
Вскоре после полуночи возле особняка притормозили автомоторы, и в дом быстрым шагом вступили взволнованные Дзержинский, Ашкенази, Петерс и верный Адам со своими боевиками. Раненый Архип, спавший на горе банкнот, спросонок не мог понять, о чем спрашивают председатель и его свита. Потом наконец сообразил ответить:
– Виноват, товарищи, не знаю. В последний раз видел их, когда пошли в подвал допрашивать жандарма.
Спускаясь в подземные хоромы Баркасова, Петерс возбужденно говорил:
– Сразу мне подозрительными показались. Неправильно говорили, как будто иностранцы учили русский язык по книжкам. Жаль, не успел с утра поспрашивать про них в Московском комитете партии. Буквально перед вашим приездом мне доложили, что никто не знает никакого журналиста Мамаева.
– А мне Мамаев про подпольную работу в Москве ничего не рассказывал, – поспешил вставить Ашкенази, повторявший эти сведения уже неизвестно который раз. – Выдавал себя за балтийского матроса.
Часовые на посту в подвале доложили: мол, Роман и Гога действительно допрашивали жандарма, но потом заперли дверь и распорядились открыть только товарищу Ашкенази. Последний сразу догадался, в чем дело, и простонал отчаянно:
– Они замочили важнейшего свидетеля.
– Я им поначалу поверил, – покаянно сознался Железный Феликс. – Их советы казались вполне правильными…
Часовой отпер замок, чекисты ворвались в хранилище вин и колбас. Подполковник Хворостов сидел на той же лавке, усердно скрипя карандашным грифелем. После недолгого выяснения событий, происходивших здесь два часа назад, ситуация запуталась окончательно. Дзержинский рассеянно просмотрел собственноручное признание подполковника, вздрогнул и стал читать внимательнее.
– Что-то важное? – насторожился Петерс.
– Архиважное, как любит говорить Владимир Ильич… – Дзержинский захлопнул тетрадь и вернул Хворостову, проговорив: – Продолжайте, подполковник. Я позабочусь о вашей безопасности.
Когда они вернулись в гостиную, сильно взволнованный Назар Селютин сообщил, что возле черного входа найден застреленный наповал труп товарища Тамарченко. По словам взводного, с улицы постоянно доносятся звуки стрельбы, поэтому никто не обратил внимания на треск выстрелов поблизости. Пробормотав: мол, Тамарченко все равно ждала пуля за измену делу революции, Дзержинский отправился на место происшествия.
Тамарченко лежал на боку, раскинув руки. Назар, нахватавшийся от тех же Мамаева и Левантова детективных уловок, доложил, что покойник получил две пули в сердце с малой дистанции, после чего помер без криков и мучений. Затем настырный Селютин прошел по следам, натоптанным на повалившем с вечера снегу, и опешил. Получалось как бы, что подозреваемые недолго стояли в двух саженях от калитки, а потом просто исчезли, оставив несколько вмятин от обувки и тяжеленных чемоданов.

Глава 10
Путешествие из Москвы в Петербург

Месяцы, проведенные в прошлом, вернули пришедшее в Афганистане равнодушие к чужой жизни. Всадив пулю в Тамарченко и спрятав пистолет в карман пальто, Роман извлек мультифункционал. Гога тоже приготовил машинку, собранную роботами звездолета. Хронокорректоры выполнили несложные манипуляции, задав устройствам точное время, в которое намерены попасть. Затем они сели верхом на чемоданы, и Гога сказал немного нервно:
– Ну, давай на счет «три». Раз, два…
Роман в последний раз поднял голову к темному небу, подставив лицо густо падавшим снежинкам. Улица была темна, фонари не горели, только в некоторых окнах пятиэтажного дома напротив светились керосиновые лампы. Услышав, как Георгий произносит «три», Рома нажал сенсор.
В предыдущий раз, когда Рома переносился в прошлое вместе со звездолетом, дурных ощущений не было. Теперь же накатила тошнота, все тело бросило в жар. Он пошатнулся, чуть не упав с чемодана, но все-таки удержал равновесие. Неприятные последствия употребления мультифункционала постепенно проходили, через несколько секунд уже вернулась способность воспринимать окружающие события.
Улица была по-прежнему безлюдна, снегопад прекратился, на столбах горели фонари, дом напротив стал двухэтажным. Повертев головой, Роман увидел рядом Гогу, стоявшего на тротуаре с карманными часами в руке, и сказал весело:
– Кажись, прибыли. А ты спрашивал, почему ночью. Если бы мы появились тут среди белого дня, устроили бы аборигенам изрядную панику.
– Насчет ночи я давно сообразил. А где ты, сударь, скажи на милость, пропадал? Я был готов караул кричать.
– В каком смысле «где пропадал»? Нажал кнопочку и сюда переместился. Никуда по дороге не сворачивал.
– Черт знает что, – усталым голосом сказал Гога. – Я тебя тут четыре минуты ждал. Похоже, наши машинки перемещают сквозь время с разной скоростью.
Обсуждение техники движения вдоль темпоральной оси было прервано вспышкой молнии. Опережая раскаты грома, упали первые дождевые капли. Торопливо подхватив чемоданы, они перебежали пустую улицу и вошли в доходный дом. Хронокорректоры спешили, но шерстяные пальто успели впитать немало пролившейся с неба воды.
Заспанный портье, или как они назывались в это время, записал гостей в конторскую книгу, не спросивши паспортов, дал ключ от двухкомнатной квартирки на втором этаже и велел столь же сонному бугаю отнести господский багаж. Гога положил на стол две золотые десятирублевки старой чеканки, получил пять рублей сдачи, но попросил разменять один рубль мелочью. Слуга поволок чемоданы наверх, а Роман осведомился небрежно:
– Не найдется ли у вас, любезный, свежей газетки?
Портье, зевнув, кивнул и протянул мятый номер «Современных известий», буркнув неразборчиво: то ли «вчерашняя», то ли «позавчерашняя». Поднимаясь по лестнице, Роман убедился, что мультифункционалы доставили их в начало октября 1898 года.
В номере Георгий отдал двугривенную монету слуге, и тот, низко кланяясь, поблагодарил, обозвав «грузинского князя» не по чину:
– Премного благодарствуем, ваше здоровье.
Заперев дверь за прислугой, Гога сказал озабоченно:
– Надо бы растолковать этим обалдуям, что я – князь, то есть «ваше сиятельство».
– Не нарывайся, – посоветовал Рома. – Князьям в такой дыре делать нечего.
– Да ладно тебе, наверняка здесь знают, что грузинский князь – далеко не столбовой боярин… Между прочим, вполне приличное заведение. Не хуже казармы, где мы в последние месяцы обитали…
Оба валились от усталости с ног, поэтому разошлись по комнатам и повалились в непривычно мягкие перины.
Спали долго, почти до полудня, проснулись бодрыми и голодными. Время пока не поджимало, поэтому первый день в глубоком прошлом они посвятили делам хозяйственным. На прогулку по незнакомому городу отправились без головных уборов, ибо в меховых шапках давно не мытые головы жутко потели.
Для начала плотно покушали – в знаменитое заведение Тестова решили заглянуть попозже, а пока голод загнал их в ближайший трактир на Тверской. Заказали блинов с семгой, черной икры, уху стерляжью с кулебякой, горячую ветчину с хреном в красном уксусе. Алкоголем решили не баловаться, потому как предстояло немало хлопот, а голова нужна свежая. Всего выпили по две стопки неплохой водки и жбан прохладного кваса.
Распираемые давно забытой сытостью, они вышли на улицу, снисходительно полюбовались конками, линейками и прочим общественно-гужевым транспортом. Снова зарядил дождь, но поблизости удачно подвернулся магазин, где они приобрели шляпы-котелки и зонтики. Публика и продавцы в магазине откровенно принюхивались, не без удивления разглядывая небритые физиономии богачей, достававших империалы прямо из карманов. Может, приняли за провинциальных купцов, а может – за беглых каторжников.
– Пора гигиеной заняться, – решительно заявил Рома, покинув магазин. – Мы сильно пованиваем. И наши бритые черепа тоже плохо действуют на местное население.
– Говори, что мы с Кавказа приехали, там все такие причесоны носят…
Решили пока воздержаться от покупки париков – тем более что не знали, где таковыми торгуют. Остановив извозчика, они поехали в Сандуновские бани, что в Звонарном переулке на берегу Неглинки, сняли номер и долго лежали в горячей мраморной ванне. Здоровенный обернутый фартуком банщик старательно мял их расслабленные тела, потом появился цирюльник, и лица хронокорректоров стали выглядеть почти человекообразно.
Прогулявшись по торговым рядам, они отоварились полезными мелочами вроде складных ножей, зубных щеток и порошков, обзавелись бритвенными приборами, папиросами и спичками, писчебумажными принадлежностями, между делом согласовали свои карманные часы с Кремлевскими курантами. Вживание в новое время проходило без осложнений, городовые не обращали внимания на двух прилично одетых господ. Земляные и булыжные мостовые переставали казаться убогими.
Около четырех, когда пасмурный день уже превращался в сумрачный вечер, они вернулись в нумера, разгрузили покупки и поручили управляющему сдать в чистку или прачечную революционный гардероб. Матросские и солдатские униформы со споротыми погонами вызвали неизбежное удивление предков. Гога пояснил, щеголяя весьма правдоподобным грузинским акцентом:
– Панымаешь, генацвале, ми – пютюшественники. На гора Кавказ ходиль, на Туркестан пустыня ходиль, на охота ходиль… Такой одежда очень пригодится будет, когда в дикий места попадаль будешь.
– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство. – Понятливый работник закивал. – В лучшем виде сделаем – все почистим и постираем. Только тулупчик ваш и шинель долго подсыхать будут, не меньше трех дней.
– Время не имеет особого значения, – отмахнулся Роман.
В темноте извозчик отвез их на Остоженку, где обитал Никита Варфоломеич Пивоваров. Условное постукивание в дверь сработало. Пивоваров не задавал лишних вопросов и за пять империалов написал паспортную книжку работника Николаевских механических мастерских, диплом Иркутского технического училища и документ на увольнение со службы в звании прапорщика инфантерии. Все документы он виртуозно заполнил разными почерками, причем – на имя Кагебеева Романа Витальевича.
Рома и сам не смог бы объяснить, для чего выбрал столь заковыристый псевдоним, однако предпочитал – на случай непредвиденных осложнений – затруднить розыски его родни. Мало ли какая спецслужба и в каком времени пожелает расправиться с предками или потомками хронокорректора Мамаева. Ан выкуси – нет никакого Мамаева, ищите семейство Кагебеевых.
Возле касс Николаевского вокзала они появились без чемоданов, имея при себе лишь зонты и сравнительно небольшие дорожные саквояжи. Купив билеты на питерский поезд, отправлявшийся незадолго до полуночи, они поужинали в трактире поблизости. Правда, Рома порывался к Оливье в «Эрмитаж» или к Тестову, но Георгий, проявив недюжинную прагматичность, строго воспротивился.
– Нам после революционной диеты сильно обжираться нельзя. Желудки-то съежились, много не поместится. Если переусердствовать – до кровавого поноса недалеко.
По такой причине заказ они сделали скромный, заморив червячка пирожками с грибами и куриным бульончиком. Прихватив на утро пакет с пирожками, хронокорректоры заняли купе и долго рисовали в тетрадях профили военных кораблей – как реально известных в этом времени, так и плоды своего болезненного воображения.
Рефлексы сработали, когда проводник постучался к ним, чтобы предложить господам чайку. Два пистолетных ствола, сами собой оказавшись в руках, нацелились на дверь. Опомнились они быстро и, спрятав оружие, с благодарностью приняли чайный прибор.
Питер от Белокаменной отличался, но принципиально новых ощущений не вызывал. Наняв экипаж, они велели ехать в Морскую академию. Извозчики существенно облегчали непростую задачу поиска людей в незнакомом городе, когда нет ни справочного бюро, ни адресного стола. Цокая копытами, древнее конное такси доставило их на Васильевский остров, где располагалась академия.
Побродив по коридорам, они нашли кабинет профессора Крылова Алексея Николаевича, преподававшего математику и курс теории корабля. Будущему корифею кораблестроения лишь недавно исполнилось тридцать пять, был он молод, активно подвижен и чернобород. Визит незнакомцев удивил его, но Крылов пригласил их в кабинет, предупредив, что должен отбыть на чтение лекции менее чем через час. На сей раз Гога постарался не переусердствовать с акцентом и, представляясь, даже на свой любимый олбанский ни разу не переключился.
– Господин профессор, – начал Роман, усевшись на мягкий кожаный диван. – Так уж получилось, что мы с князем Георгием продолжительное время провели в путешествиях по разным странам. А мы, должен признаться, давно и страстно увлечены флотскими делами, хотя сами люди вполне сухопутные. По указанной причине, помимо своих коммерческих предприятий, немало внимания мы уделили новинкам военного кораблестроения в Италии, Франции, Северо-Американских Штатах, Британии, равно как Японии.
– Ну, допустим, Япония новинок не предлагает, – усмехнулся профессор.
Гога незамедлительно парировал:
– Тем не менее, милостивый государь, те броненосцы, которые строятся для джапов аглицкими верфями, буквально нафаршированы новинками, что заставляет задуматься о необходимых ответных действиях с нашей стороны.
– Джапами? – Крылов изумленно поднял брови.
– Виноват, Алексей Николаевич, – смутился Гога. – Так северные американцы называют японцев.
Посмеявшись, профессор заметил, что строительство японских кораблей вызывает определенное беспокойство, но в настоящее время подготовляется проект большой серии броненосцев, которые будут построены для воспрепятствования новой угрозе на Тихом океане.
– Причем заказ на «Ретвизана» уже передан мистеру Чарльзу Крампу, – поддакнул Рома. – Если судить по предполагаемым тактико-техническим характеристикам этого броненосца, Морское министерство решило строить корабли, изначально уступающие японским, то есть обреченные на гибель еще до начала сражения.
– Контракт с французской фирмой «Форж и Шантье» на строительство «Цесаревича» также подписан, – вставил Георгий. – Причем работы на обоих броненосцах еще не начаты, то есть остается время, чтобы доработать проекты.
– Господа, вы несправедливы, – не без возмущения ответил Крылов. – Это прекрасные проекты, броненосцы будут сильнее, быстроходнее, да и лучше забронированы, нежели любой ранее заложенный корабль флота российского. Возможно, главный инспектор кораблестроения господин Кутейников немного ретроград, однако Морской технический комитет проделал огромную работу, составив программу проекта броненосцев. Можете не сомневаться, в технических заданиях учтены все новейшие тенденции мирового военного кораблестроения.
Человеку прошлого весьма непросто возражать людям, знающим итоги Цусимы и другие обстоятельства последующей гонки морских вооружений. Хронокорректоры заговорили наперебой, называя корабли как уже заложенные за рубежом, так и те, которые будут заложены до скорого конца столетия. Демонстрировать чертежи и фотографии, записанные на мультифункционалы, они посчитали чрезмерно рискованным занятием, поэтому ограничились картинками и таблицами, нарисованными в поезде по пути в столицу.
Поначалу профессор Крылов пытался спорить, но доводы гостей сокрушили его сопротивление подобно шквалу крупнокалиберных снарядов. Мрачно рассмотрев схематические чертежи будущих английских и американских броненосцев, он покосился неприязненно на стенные часы.
– Скоро лекция, – понимающе сказал Гога. – Позвольте подождать вас, и мы продолжим после…
– Нет-нет, господа, мне следует основательно поразмыслить, – задумчиво разглаживая бороду, произнес Алексей Николаевич. – Мы продолжим обязательно наш разговор, но в более широком составе. Сегодня у нас пятница – стало быть, завтра ко мне на чай с пирогами приглашены Николай Евлампиевич Кутейников и Степан Осипович Макаров. Вот вам моя визитная карточка, здесь адрес напечатан – приходите к пяти часам вечера. Предвижу долгий интересный разговор.
Не без труда вернув на место отвисшую челюсть, Рома пролепетал, задыхаясь от волнения:
– Господин профессор, это выше всех наших ожиданий… премного благодарны.
Не признававший авторитетов Георгий вывел его из эйфории, сказав озабоченно:
– Смущает меня пристрастие адмирала Макарова к легкобронированным крейсерам…
Захохотав, Крылов встал из-за стола, весело проговорив:
– Вот и поговорим обо всем завтра… – Затем, оглядев пошитые спустя два десятилетия костюмы посетителей, удивленно добавил: – Простите, милостивые государи, мое любопытство, но почему вы одеты по столь непонятной моде… Неужели в Новом Свете мужчины так ходят?
– Вы меня в ковбойской одежде не видели, – моментально среагировав, осклабился Гога. – В штате Аризона, знаете ли, много удивительного.
Кажется, такое объяснение удовлетворило профессора. Они очень мило распрощались, и Крылов даже указал им дорогу к гальюну, близость которого пришлась весьма кстати. Желудки хронокорректоров бурно возражали супротив вчерашнего обжорства.

Расстройство пищеварения – удовольствие, конечно, не чрезмерное, однако время приближалось к обеденному, а вчерашние московские пирожки были давно съедены и, возможно, уже покинули пределы организмов.
Двигаясь нескорым шагом по Николаевской набережной, в советское время переименованной в честь лейтенанта Шмидта, хронокорректоры рассуждали вслух: дескать, хорошо бы перекусить, но не слишком плотно и чтобы провиант был не жирный. Недолгие поиски привели в дешевый трактир, где они заглушили голод солеными грибами, окрошкой и куском паровой рыбы с отварной картошкой и луком.
Поскольку погода стояла ясная, они присели на скамейку в сквере, чтобы обсудить, как перекантоваться до завтрашнего вечера. В крайнем случае можно было просто переместиться на сутки вперед, но изнеженные путешественники во времени склонялись найти приличную гостиницу. Неожиданно Гогу снова потянуло в депрессию, князь опечалился и принялся ныть: дескать, слишком уж нам везет, не к добру такая удача, по закону глобального равновесия скоро начнется полоса невезухи.
– Вот, например, как нам судьба подбросила бабло и ксивы. А ведь чистая случайность! Не попади мы в тот особняк, не подвернись нам жандарм, знакомый с мошенником Варфоломеичем…
– Ерунда, твое сиятельство, уйми свое горюшко, – усмехаясь, отмахнулся Рома, поглаживая сквозь атласную ткань жилетки неопасно бурчащий живот. – Кто ищет, тот найдет. И вообще, был у меня запасной вариант насчет документов.
– Какой еще вариант?
– Прадеды мои! Московский, питерский, саратовский и ростовский. Все четверо в этот год живы, благополучно здравствуют и пребывают в нестаром возрасте.
– Тебе хорошо, ты своих прадедов по именам знаешь. – Пораженный Гога покачал головой. – А я только деда с бабкой помню, да и то забыл их отчества.
– Вот оно, растлевающее влияние постсоветского капитализма, – мстительно провозгласил Роман. – А я знаю всех по имени-отчеству, видел их фотографии, даже записал на мультифункционал адреса из семейного архива.
Самое странное, что сказал он чистую правду, пусть даже не всю. Только всей правды не знали даже потомки со звездолета, тем более не стоило знать лишнего напарнику-хронокорректору.
– А это идея, – сказал вдруг Гога, быстро излечившийся от хандры. – Мотаем к твоей питерской родне. Как зовут прадеда?
– Колесов Серафим Иванович, мастер на Балтийском заводе.
– Наш человек, кораблестроитель! – восхитился Георгий. – А прабабушка?
– Настасья Егоровна. Им сейчас лет под сорок должно быть.
Кем работала прабабка, Рома не знал и полагал, что сидела дома, детей нянькала. Его дед по материнской линии Антон Серафимыч был пока малолеткой, но в Гражданскую войну дослужится до ротного командира, станет главным механиком небольшого завода, пойдет на фронт в танкоремонтную часть и погибнет в сорок третьем под Курском в звании майора. Овдовевшая бабушка выйдет замуж после войны за фронтового друга Антона Серафимыча, которого маленький Рома называл дедушкой.

Накупив угощений в приличном магазине, они сняли извозчика. Пролетка долгим путем – километров пять, не меньше – везла их поперек Васильевского острова в заводские кварталы.
По дороге, чтобы не задремать под цоканье подков, Рома вспоминал известные сведения о предках – Мамаевых, Колесовых, Ракитиных, Посадских. Фактов он знал немного, поэтому стал вспоминать семейные предания про то, как дедушка встретил бабушку, а папа – маму. На этом идиллия прекратилась, ибо Рома вдруг осознал, сколь жестоко был обманут обещаниями потомков.
Пролетка остановилась на улочке, застроенной деревянными домиками, обнесенными хилыми заборами. Разбуженный толчком Георгий осведомился недоуменно:
– Ты чего такой кислый? Укачало?
– Вроде того… – Рома предпочел не вдаваться в детали.
Он вылез из экипажа, постучал в ближайшую калитку и спросил у миловидной тетки, не знает ли та, где тут живет Серафим Колесов.
– Женишок мой неверный? – хмыкнула она, лукаво поглядывая на Гогу. – Как не знать. А вы по какой надобности?
– Дальняя родня.
– А ведь похожи, – признала тетка, разглядывая Рому. – Бороду бы вам отрастить – одна ряха выйдет, родная мамка не узнает… Ну, я как раз и собиралась в гости к Настеньке и кобелю ейному.
Вызвавшись показать дорогу, она залезла в экипаж и за пять минут выложила бездну информации про распутника Серафима, который ни одной юбки в поселке не пропускает, хоть уже борода наполовину седая, и про бедолагу Настеньку, люто страдающую от мужниных измен, и про помершую от лихоманки старшую дочь Колесовых, и про сына Антошку, что в колесовскую породу сорванцом растет, и про младшую дочку, красавицу писаную… Между делом, кокетливо строя глазки грузинскому князю, поведала: мол, она женщина вдовая, но правильная, и зовут ее Ольгой Николаевной, как государеву дочку.
Дело было под вечер, рабочий люд возвращался со смены, во дворе Колесовых стояли накрытые столы и толпились гости – все в чистом платье и надраенных до блеска сапогах. При виде Ольги Николаевны какой-то старик похабно хохотнул: дескать, соседка ваша уже с двумя кавалерами ходит, одного ей мало, видать. Впрочем, недоразумение быстро прояснилось, и слегка поддавший глава семьи Иван Артемьевич Колесов – прапрадед Романа – велел усадить новоявленного родственника на почетное место.
Как оказалось, Ольга забыла рассказать главное: они попали на семейный праздник – Серафиму Ивановичу сорок лет стукнуло. Поговорить толком не удалось, чем гости из будущего были не слишком опечалены. Хорошо покушали, выпили, драки смогли избежать, хотя загулявшие соседи сцепились основательно. Далеко за полночь жены стали растаскивать потерявших самоходность мужей. Гога не стал упираться, когда Ольга пригласила его к себе на ночлег. Романа увела к себе другая соседка – Наталья, лет тридцати.
Субботним утром они снова встретились у Колесовых, позавтракали вчерашними остатками, раздали подарки, якобы присланные красноярской родней.
– Нехорошо получилось, – постукивая кулаком об стол, посетовал прапрадед. – И дня вместе не побыли. Оставайтесь до вечера, поговорим по-людски. Расскажете о сродственниках сибирских, нами забытых.
– В другой раз, Иван Артемьевич, – смущенно сопротивлялся Роман. – Мы люди подневольные, нас в Питер по делам прислали, потому и водки не пьем, чтобы не разило, когда в присутствие заявимся.
– Обязательно зайдем в другой раз, – заверил старика Георгий. – Если чего на заводе потребуется, как вас найти?
Родичи поведали: мол, Колесовых все знают. По их словам, Серафим Иванович от начальства уважение имеет, выбился в мастера, строит новейший броненосец «Пересвет». Прапрадед гордо добавил, что внучка Антошеньку пошлет учиться, чтобы человеком стал – чертежником или даже инженером.
– Обязательно станет, – вырвалось у Романа.
С утра было пасмурно, небеса моросили, поэтому извозчик поднял верх, защитив пассажиров от дождя. Когда они отъехали за окраину заводского поселка, Георгий озабоченно поинтересовался:
– Ты не забыл предохраняться?
– Нет, конечно. Не хватало мне в эти времена потомство наплодить. А как тебе Оленька?
– Так себе здешние бабы. Что через двадцать лет, что сейчас, без разницы. Телеса рыхлые, жировые складки переразвиты, ноги кривые, ступни – как копыта. Хоть груди здоровые, держать приятно.
– Да, груди пока не испорчены цивилизацией, – согласился Роман. – Селекция женских ножек начнется в двадцатые годы, когда войдут в моду короткие юбки. Ну и, конечно, движение физкультурников развернется. Советская власть вырастит здоровое поколение крепких, стройных девушек.
– Да убейся ты апстенку со своей Советской властью!
Днем они побродили по центру столицы, побрились в цирюльне, прикупили книжек и сувениров, а без пяти минут пять явились по указанному адресу с коробкой шоколадных конфет «Сказки Пушкина», бутылкой коньяка «Курвуазье» и шампанским «Абрау-Дюрсо».

Глава 11
Масштабная хронокоррекция

Возле подъезда Гогу снова стукнул припадок уныния и лжекнязь прохныкал с горечью:
– Ни хрена мы здесь не добьемся. Строительством флота руководят не профессора с адмиралами, но какой-то великий князь, постоянно проживающий в Париже. Под его предводительством получили свалку несерийных кораблей для цусимского позорища. У него еще погоняло было «сто кило отборной ветчины».
Рассмеявшись от неожиданности, Роман огляделся. Кажется, никто не мог подслушать крамольную цитату. Он сказал негромко:
– Точнее, «семь пудов августейшего мяса». Имеется в виду генерал-адмирал Алексей Александрович. Между прочим, считался самым умным среди Романовых.
Швейцар пропустил их на лестницу, и вскоре хронокорректоры звонили в нужную дверь. Отворили сами хозяева – Алексей Николаевич и Елизавета Дмитриевна.
– Какая точность неслыханная, ровно в пять явились, – весело восхитился Крылов. – Проходите, господа, старшие по званию уже ждут, скоро и младшие должны показаться на горизонте.
За столом ждали главный инспектор Кутейников и вице-адмирал Макаров с супругой Капитолиной Николаевной. Пока они обменивались рукопожатиями, в гостиную ненадолго привели маленькую Аннушку – дочку Крыловых, которая в другой реальности должна была выйти замуж за академика Капицу.
Едва завершилась церемония знакомства, снова забренчал дверной сигнал, и в квартиру вошли, сопровождаемые женами, два капитана первого ранга: Иван Константинович Григорович с Марией Николаевной и Эдуард Николаевич Щенснович с пани Ядвигой. Мало было хронокорректорам встретить самого Макарова, личность абсолютно легендарную, так еще два знаменитых моряка – будущие командиры «Цесаревича» и «Ретвизана».
Представляя гостей, Крылов так и сказал:
– Иван Константинович, русский морской агент во Франции, назначен наблюдающим за строительством броненосца «Цесаревич», а Эдуард Николаевич должен вскоре отбыть в Филадельфию для наблюдения за постройкой «Ретвизана». Не сомневаюсь, что вскоре они будут назначены командирами этих броненосцев.
Когда все расселись, а на столе появилось угощение, Щенснович попытался завязать светскую беседу. Причем поступил он самым неправильным образом, принявшись расспрашивать молодых путешественников о жизни в Северо-Американских Штатах. Поперхнувшись чаем, князь Лобханидзе-Шадури поведал, что в крупных городах они почти не бывали, поскольку имели другие интересы.
– Тяжелая там жизнь, примитивная. – Рома торопливо вспоминал основные тезисы советской антиамериканской пропаганды. – Но дома строят многоэтажные, с лифтами. Народ опять же грубый, невоспитанный. Бандитизм процветает, разбой на больших дорогах… Истребление индейцев – просто ужасно. Видели мы индейцев – влачат убогое существование в резервациях. Вы почитайте Майн Рида, у него прекрасно описаны ужасы современной Америки.
Супруга Щенсновича попыталась о чем-то спросить, однако темпераментный сын Кавказа перебил ее:
– Жюль Верн тоже правильно писал про Америку… Кстати, генацвале, просветите нас, а то мы совсем от культурной жизни отстали – не выходило ли в последнее время новых романов месье Верна?
Оказалось, что последнее большое произведение великого французского писателя, а именно «Родное знамя», появилось два года назад. Очевидно, подразумевалась книга, которая в позднейших переводах будет называться «Флаг Родины». Наполнив свою чашку и положив на тарелку кусок пирога, Рома поднял рюмку с коньяком и торопливо – Щенсновичи еще не потеряли надежду выяснить американские подробности – провозгласил:
– Господа, предлагаю выпить за дальнейший прогресс морского оружия, блестяще описанный месье Верном. – Опрокинув рюмку, он глубокомысленно добавил: – Фульгуратор и «Наутилус» – великие прогнозы великого француза, хотя подводные лодки будущего будут топить крейсера и броненосцы не тараном, а торпедами.
– Он это предвидел, – заламывая бровь, напомнил князь Гога. – Ведь в «Таинственном острове» капитан Немо потопил пиратский корабль именно торпедой.
Неожиданно в разговор вмешался Кутейников, сказавший, улыбаясь:
– Признаюсь, господа, меня развеселил финальный эпизод «Родного знамени», когда международная флотилия пришла расстреливать остров Бэк-Кап. Первым шел немецкий крейсер водоизмещением около двух тысяч тонн, следующим был француз – тоже, видимо, невеликих размеров. А кого, как вы думаете, послала бы Россия в подобную экспедицию?
За столом сразу стало шумно. Пробудившийся профессиональный интерес воспламенил бурный спор, хотя выбор был невелик, и мужчины согласились, что в Атлантику должны отправиться «Адмирал Нахимов» или новейший «Рюрик», специально созданные для океанского пиратства.
– В самом деле, господа, не посылать же старцев вроде «Генерал-адмирала» или «Память «Азова», – с усмешкой подытожил Макаров.
Его супруга – на правах старшей среди представительниц слабого пола – возмущенно вскричала:
– Господа офицеры, умоляю вас! Дождитесь хотя бы, пока дамы встанут из-за стола, и уж потом обсуждайте свои железные чудовища!
– Простите великодушно, сударыни, – смущенно повинился Крылов. – Заверяю вас, Капитолина Николаевна, мы исправимся, будем об искусстве только говорить… Иван Константинович, вы ведь в Лондоне долго жили, в Тулоне – что нового творится в европейской литературе?
Григорович, подумав немного, поведал, что молодой, но уже популярный британский писатель мистер Герберт Уэллс публикует в журналах отдельные главы нового романа про междупланетное вторжение злобных осьминогов с Марса. В ответ англичанину немецкий писатель Курт Лассвиц – опять-таки небольшими отрывками – издает свой роман на похожую тему. Поддержав разговор, Гога упомянул марсианские треножники, стреляющие лучом смерти, а также сцену сражения марсиан против английской эскадры.
– Простите, сударь, не помню таких глав, – удивился Григорович.
– Возможно, в Америке некоторые главы увидели свет раньше, чем в Англии, – неловко вывернулся Георгий.
От разговоров о тепловых лучах, удушающих смертельных газах и шагающих бронированных треножниках у дам окончательно завяли уши. Допив чай, женщины покинули гостиную, оставив мужчин наедине с коньяком и сигарами.

Раскурив гаванскую «торпеду», профессор Крылов поведал, что молодые люди, побывавшие в заморских краях, привезли оригинальные мысли о путях прогресса морской военной силы. Затем он сделал широкий жест, приглашая гостей высказываться.
Извинившись, Рома сходил в прихожую, принес тетрадку с конспектами и только что купленный морской справочник. Вернувшись за стол, он привычно приступил к чтению лекции.
– Законы войны просты, – начал он. – Чтобы победить в сражении, необходимо иметь оружие более сильное и многочисленное, нежели враг имеет. Однако сегодняшняя судостроительная программа – не в укор уважаемому Николаю Евлампиевичу – предусматривает строительство кораблей, заведомо слабейших по сравнению с японскими.
Возмущенный Кутейников сумел сдержаться и не вспылил, однако возразил сурово: дескать, ничего вы не можете знать о программе строительства новых броненосцев. По его словам, планируется большая серия наисовременнейших кораблей боевой линии, равных коим нет в отечественном флоте.
– Никто с этим и не спорит, – примиряюще сказал Георгий. – Разумеется, броненосцы, копирующие французский проект «Цесаревича», получатся сильнее «Петропавловска» или «Пересвета». Однако британцы строят японцам корабли, превосходящие ваш проект во всех отношениях.
Тут уже возмутились все предки, но хронокорректоры не пошли на поводу у патриотических эмоций. Раскрыв конспект, они забросали оппонентов цифрами, супротив которых возражать разумные люди не способны.
Японские броненосцы «Ясима» и «Фудзи», построенные британскими фирмами около года тому назад, имели водоизмещение 12 тысяч тонн и мощность огнетрубных паровых машин около 14 тысяч лошадиных сил, что позволяло им развивать скорость свыше 18 узлов. Оба линейных корабля были вооружены четырьмя пушками в 12 дюймов и дюжиной шестидюймовок. «Цесаревич» и «Ретвизан», строительство которых, несмотря на заключение контрактов, еще не начиналось, будут иметь приблизительно такие же характеристики. Те же водоизмещение, скорость и вооружение заложены в проекты следующей серии, которая будет построена уже на русских верфях.
– К вашему сведению, милостивые государи, мы строим два броненосца за границей, и пять будут заложены на балтийских заводах, – продолжая сердиться, сообщил Кутейников. – Японцы же в придачу к двум уже готовым заказали в Англии четыре броненосца. Таким образом, к моменту завершения кораблестроительных программ у них будет шесть новейших кораблей боевой линии против семи наших. Вы сами признали, что «Цесаревич» равносилен «Ясиме».
Макаров добавил назидательным тоном:
– Помимо того, мы сохраним в строю не менее восьми незначительно устаревших кораблей типа «Осляби», «Севастополя», «Сисоя Великого». Таким образом, русский флот будет вдвое превосходить японцев как по числу броненосцев, так и по количеству стволов основных калибров.
Кажется, адмиралы были озадачены, обнаружив, что молодые нахалы отнюдь не сражены столь неотразимыми доводами, но продолжают упорствовать в своих еретических заблуждениях. Между тем Роман, усмехаясь, начал отвечать по пунктам:
– Легко понять, что японские корабли, заложенные нынешней осенью и зимой, будут построены британскими фирмами за два, от силы за три года. К тому сроку мы сможем ввести в строй лишь корабли уважаемых господ капитанов… – он показал на Григоровича и Щенсновича, – остальные же броненосцы, подобные «Цесаревичу», русские заводы лишь заложат на стапелях или, в лучшем случае, спустят на воду. Таким образом, даже с учетом «Пересветов», Россия сможет сосредоточить на Дальнем Востоке пять новых линейных кораблей против шести японских броненосцев. К японским броненосцам следует присовокупить как минимум такое же число броненосных крейсеров, превосходящих по скорости, защите и весу бортового залпа как устаревшего «Нахимова», так и три «Громобоя» с их несуразным расположением артиллерии в бортовых казематах.
– Вы полагаете, что японцы начнут войну, едва получивши новые корабли? – озабоченно насупившись, осведомился Макаров.
– А чего им ждать, уважаемый Степан Осипович? Уверяю, не станут они ждать. Получат корабли, потренируют экипажи – и нападут. Хоть у самой Кассандры спросите – то же самое ответит.
У него пересохло во рту, и Рома отхлебнул несколько глотков остывшего чая. Воспользовавшись паузой, Гога произнес очень плохие слова по поводу легких броненосцев, которые пока строились – при участии мамаевского предка – на Балтийском заводе. «Ослябя», «Пересвет» и «Победа» задумывались быстроходными, но слабенькими, с десятидюймовыми пушками вместо двенадцатидюймовых. Получались то ли хилые броненосцы, то ли перетяжеленные крейсера.
Господа адмиралы и капитаны ответили шквалом возражений. Пришельцы из будущего услыхали, что не понимают глубины стратегического замысла. Похоже, морякам и кораблестроителям не хотелось признавать ошибку, сделанную несколько лет назад, когда какому-то высокому чину понравился британский проект. Грубый и несдержанный князь Лобханидзе-Шадури так и сказал без обиняков:
– Понимаю ваш замысел. Как обычно, решили скопировать английский прототип. Вот и взяли за образец «Ринаун».
Предупреждая назревшую перепалку, Роман подхватил:
– Между тем сами британцы от подобной конструкции отказались и приступили к серийной штамповке очень сильных больших броненосцев.
Непрерывно приводя множество чисел, он показал, что заложенные в последнее время британские корабли, как и строящиеся по японскому заказу четыре броненосца типа «Сикисима», имеют увеличенные размерения, водоизмещение до 15–16 тысяч тонн, паровые котлы на них ставят водотрубные вместо огнетрубных, что позволяет развивать скорость свыше 18 узлов. К тому же гарвеевская броня позволяет уменьшить толщину стальных плит, то есть закрыть большую часть борта, а число шестидюймовок доведено до четырнадцати.
Как и следовало надеяться, Крылов отреагировал первым и подтвердил, что увеличение размеров и водоизмещения повышает запас плавучести, то есть для потопления новых «японцев» придется потратить больше снарядов. Затем он осведомился недоверчиво:
– Простите за нескромный вопрос, Роман Витальевич, но вы уверены в правильности названных вами цифр? Неужели британцы строят японцам такие большие броненосцы?
– Данные точные, батоно профессор, – заверил его Георгий. – Вот послушайте наши записи…
Он лихо читал по тетрадке, перечислив английскую серию из шести «Канопусов», уже частично спущенную на воду, следующую серию типа «Формидэбл», и сообщил о планируемом строительстве броненосцев типа «Бульверк». С каждым новым проектом увеличивались размеры и быстроходность, однако вооружение оставалось практически тем же.
Выслушав подозрительно осведомленного князя, Кутейников обратил на Григоровича вопросительный взгляд. Капитан 1-го ранга, до недавнего времени служивший в Англии морским агентом, то есть атташе, попросил разрешения взглянуть на записи в тетрадке. Внимательно изучив конспекты, скачанные Гогой из Интернета сотню с лишним лет спустя, моряк странно посмотрел на хронокорректоров и сказал:
– Могу подтвердить сведения по «Канопусу», «Голиафу» и другим кораблям этой серии. Броненосцы «Формидэбл», «Иррезистэбл» и «Имплекэбл» заложены весной и летом, так что у меня пока нет точных цифр по ним. Что же касается еще не заложенных кораблей, по ним вообще мало что известно. Между тем в таблице этих господ приводятся названия броненосцев «Куин» и «Принс оф Уэлс».
– Что же смущает вас, Иван Константинович? – удивился Кутейников.
Помедлив, Григорович отчеканил:
– Ваше превосходительство, меня смущает, что строительство указанных броненосцев начнется лишь через два года, если не позже. Иными словами, названия кораблей пока не утверждены, хотя нашим гостям каким-то образом известны… – Моряк вновь угрюмо покосился в сторону самозванцев и продолжил: – И еще, осмелюсь доложить, меня смущает, что бумаги эти писаны не русскими людьми. Извольте взглянуть.
Он протянул тетрадку сидевшему во главе стола Крылову. Алексей Николаевич внимательно вчитался, перевернул страницу, наморщил лоб и проговорил недоумевающим тоном:
– Вы правы, Иван Константинович. Писавший грамотностью не отличался.
Тетрадь пошла по рукам, и взгляды читавших становились настороженными. Ход их мыслей понять было нетрудно: что, мол, за малограмотные нахалы вздумали поучать нас, да еще неизвестно – может, вы иностранцы, а русскими только прикидываетесь… Роман панически подумал: «Вот и попались на мелочи! Мы же писали, как обучены, без ятей и «i» с точкой, а современной грамоты не знаем! Хорошо, если просто на порог укажут, а ведь могут и жандармов вызвать!» Сделав равнодушное лицо, он сказал невпопад, как студент, отвечающий на невыученный вопрос экзаменационного билета:
– Ну насчет названий все понятно. Один чиновник Адмиралтейства за бутылкой виски проговорился: мол, корабли получат именно такие названия…
Перебив его жалобный лепет, Гога небрежно сказал с ужасным грузинским акцентом:
– Это я писал, генацвале. Я не такой грамотный, в гимназию не ходил, у папаши в имении жил, около Батума. Учитель из деревни к нам домой приходил, уроки мне давал. Только учитель тоже был не совсем грамотный…
Смутившись, Григорович попросил у князя прощения, каковое было благосклонно даровано его сиятельством. Торопясь увести разговор от неприятной для гостя темы, Крылов осведомился, что известно господину военному агенту о четверке японских броненосцев. Стараясь не встречаться взглядом с обиженным князем, Григорович доложил:
– Точные сведения пока не опубликованы в надежных справочниках. Однако я побывал на заводе Армстронга в Эльсвике, где строится «Хатсузе». Судя по разметке, броненосец получится саженей на шесть длиннее «Цесаревича» при близкой ширине.
Крылов уточнил тревожно:
– Увеличенное отношение длины к ширине даст японцам лишний узел скорости.
Между тем Кутейников, продолжавший изучать конспекты «путешественников», вернул тетрадь Роману, заинтересованно выразив свои впечатления:
– Весьма любопытные чертежи у вас нарисованы. Как понимать прикажете?
– Мы как раз собирались перейти к основной части наших предложений, – сообщил Гога и ядовито добавил: – К сожалению, кое-кто начитался рассказов мистера Конан Дойля и возомнил себя Шерлоком Холмсом.
– Ах, полно вам, князь, – примирительно сказал Роман. – Господа, таким образом, считаем доказанной теорему… то есть я хотел сказать: все согласны, видимо, что проекты броненосцев следует переработать, пока не начато строительство.
– И в Тулоне, и в Филадельфии работы начнутся не раньше лета, – подтвердил Кутейников. – Так что вы предлагаете, господа? Сделать корпуса броненосцев на десять саженей длиннее да на сажень шире, довести водоизмещение до восемнадцати тысяч тонн, а толщину брони – до десяти дюймов, ну и превзойти японцев, установив с каждого борта по две дополнительные шестидюймовки?
– И это, безусловно, сделать необходимо, – осторожно произнес Георгий уже почти без акцента. – И хорошо бы вместо паровых машин Бельвиля поставить более совершенные широкотрубные котлы Ярроу или Уилкокса. И продумать рациональное разделение корпусов на отсеки, чтобы повысить непотопляемость… Однако главное даже не в этом, господа…
Он замолчал, опрокинул в себя рюмку коньяка, допил чай и посмотрел на слушателей. Все люди XIX века с очевидным интересом ждали продолжения. Теперь гостям из несветлого будущего предстояло сказать самое важное, что позволило бы осуществить решительную коррекцию времени в грандиозном масштабе.

Такой боязни Рома не испытывал, наверное, даже в первое свое десантирование, когда ноябрьской ночью вылезал из космического катера на берегу Финского залива. Им предстояло убедить опытных и неглупых, однако страдающих психологическими барьерами людей принять концепцию принципиально новаторскую, никогда прежде не слыханную. Вероятность, что он будет осмеян, оставалась весьма значительной.
Разумеется, люди далекого будущего, посылая в прошлое хронокорректоров, не возлагали чрезмерных надежд на силу их красноречия. Важную роль в задуманной авантюре играли эмпатизаторы, встроенные в мультифункционал. Волны, испускаемые данным устройством, воздействовали на сознание собеседников, склоняя соглашаться с удивительными россказнями исполнителей. Только благодаря неощутимым излучениям эмпатизаторов, поверили пришельцам из будущего Сталин и Дзержинский. То же волновое воздействие при первой же встрече вызвало в подкорке Романа непостижимую симпатию к Левантову. Сейчас эмпатизаторы должны были заставить кораблестроителей согласиться с доводами хронокорректоров.
Они медлили, не решаясь начать, и лишь обменивались опасливыми взглядами. Затем Рома все-таки решился приступить к главному.
– Господа, все перечисленное нами до сих пор – это полумеры, недостаточные для достижения подлинного превосходства над неприятелем, – начал он. – В мировом кораблестроении назревает грандиозный переворот, основой коего станет резкое возрастание огневой мощи артиллерийского огня. Во многих странах уже появились проекты увеличить размеры морских пушек. Британские кораблестроители готовы поднять средний калибр с шести дюймов до семи с половиной и даже до девяти с четвертью.
Пятидесятилетний адмирал Макаров с юношеской горячностью вскричал: дескать, именно такой проект он и предлагает уже много лет. Макаров считал самым удачным кораблем сравнительно легкий, с тонкой броней, но быстроходный крейсер, вооруженный малым числом пушек большого – 8 или даже 10 дюймов – калибра. Близкими к идеалу он считал крейсера, которые массово строились для флотов Южной Америки на верфях Италии. Корабли такого типа так и были прозваны – «аргентинские крейсера».
– Степан Осипович, оставьте, сколько уж раз об этом говорили, – недовольным тоном ответил Кутейников. – Одно или два попадания отправят на дно столь милых вашему сердцу «аргентинцев». Тогда как броненосец устоит, если даже попадут в него десять или двадцать крупнокалиберных снарядов.
– Вы еще попробуйте попасть в быстроходный крейсер! – Макаров ухмыльнулся. – Видали мы броненосцы на турецкой войне – много ли пользы османы добились, тогда как наши паровые фрегаты били турок в хвост и в гриву.
– Так янычарский флот можно было голыми руками на дно пустить, что вы и сделали шестовыми минами, – вмешался в разговор старших Георгий. – С японцами будет сложнее – вы, Степан Осипович, свидетель тому, как они воевать умеют.
Недоуменно посмотрев на него, Макаров растерянно произнес:
– Простите, князь, но мне казалось, что вы битый час подводили нас именно к этой мысли…
Кутейников, нахмурив брови, возразил:
– Судя по рисункам и схемам из их тетради, молодые люди намереваются предложить нечто совсем иное.
– Совершенно верно, Николай Евлампиевич, – подтвердил Роман. – Идея носится в воздухе. В разных странах подобные проекты уже появлялись, и вскоре – можно не сомневаться – мы увидим линейный корабль совершенно непривычной архитектуры. Поэтому предлагаю дерзновенно перегнать прочие морские державы и возглавить морскую гонку путем увеличения числа стволов главного калибра!
Ошеломленные безумием услышанного, люди XIX столетия не успели возразить, а хронокорректоры продолжали развивать идею. Современная архитектура эскадренного броненосца, напомнили они, ведет родословную с отечественного корабля «Петр Великий». С легкой руки русских инженеров уже четверть века все линейные корабли строятся по типичной схеме: две двухорудийные башни большого (10–11 – 12 дюймов) калибра в оконечностях и десяток или дюжина шестидюймовок по бортам – в башнях или казематах.
– Пора ломать старую схему! – экспансивно провозгласил Георгий. – Для нового века мы построим корабль с третьей башней – вот здесь, в носовой части броненосца, на возвышенном барбете между передней башней и надстройкой! Тем самым получаем шесть стволов главного калибра для стрельбы на борт и четыре – для стрельбы по курсу, в решительной атаке.
– Можно поступить еще радикальнее, – осторожно вставил Рома. – Разместим еще одну приподнятую башню на корме. Как вы знаете, американцы и французы уже строят броненосцы со ступенчатым расположением башни среднего калибра над башней главного калибра. Мы же получим шесть или даже восемь двенадцатидюймовых стволов бортового залпа при двухъярусном линейно-ступенчатом или, вернее, линейно-возвышенном расположении башен. Увеличенные габариты корабельного корпуса должны обеспечить запас плавучести как для установки столь массивных башен, так и для прикрытия стальной броней не только ватерлинии, но и всего надводного борта.
Они скороговоркой добавили: мол, хорошо бы вдобавок сократить избыточное количество малокалиберных пушек, которые неизбежно будут сметены большими снарядами во время артиллерийской перестрелки. Вконец обнаглевший Рома даже заикнулся про желательность увеличения главного калибра до 14 дюймов, да длины ствола с 40 до 45 калибров, а также упомянул возможную замену кривошипно-шатунного механизма более совершенным турбинным двигателем. Не оставаясь в долгу, Георгий убеждал в необходимости построить хотя бы немногочисленный отряд броненосных крейсеров по типу японского «Асамы».
Когда они наконец устали говорить, выдохлись и принялись за чай с пирогами, кораблестроители не выглядели чрезмерно воодушевленными. Складывалось впечатление, что даже волны эмпатизатора не смогли внушить предкам правильные мысли о следующем поколении флота.
Предложенные хронокорректорами перемены были встречены скептическими возражениями. Григорович и Щенснович сомневались, сумеют ли артиллеристы организовать эффективный огонь из пушек, установленных на разной высоте. После видимых по выражению лица колебаний Макаров присоединился к их мнению. Тем временем Крылов прикидывал карандашом на бумаге очертания и примерные размеры корабля с линейно-возвышенными башнями.
Исход спора решил главный инспектор Кутейников, задумчиво сказавший: мол, есть в ваших словах разумное зерно, только никак мы не успеем разработать настолько революционный проект до начала постройки новых броненосцев.
– Тут на несколько лет работы, господа, хотя замысел весьма интересен и перспективен, – сокрушенно резюмировал главный инспектор. – Однако приведенные доводы слишком убедительны, поэтому невозможно нам строить корабли прежнего проекта на верную погибель.
– Что вы предлагаете, Николай Евлампиевич? – заинтересовался Макаров.
– Видел я в той тетрадке один чертеж, англичане от идеи той еще в начале прошлого десятилетия отшатнулись…
Георгий первым понял, о чем говорит главный кораблестроитель империи:
– Четырехбашенный броненосец Уоттса и Фишера!
– Совершенно верно. Мы уже строили на Черном море трехбашенные броненосцы, мы построили четырехбашенный крейсер «Адмирал Нахимов». Проект подобного корабля можно разработать очень быстро, и японцы не успеют нам ответить равноценной серией броненосцев. А насчет турбин – это вы, юноша, погорячились.
Предки дружелюбно посмеялись. Крылов, как младший среди современников, быстро записывал основные требования к новому проекту под диктовку Макарова и Кутейникова. Рома подсказал ему: дескать, хорошо бы изменить конструкцию броневых рубок, а то все осколки внутрь отражаются. Внезапно Макаров произнес упавшим голосом:
– Господа, вы представляете, насколько трудно будет убедить Морское министерство и… – он не стал упоминать государя, но все поняли, кого имеет в виду адмирал, – принять столь решительное изменение броненосной программы?
Риторический вопрос вызвал общую пессимистичность. Рома даже начал продумывать, как бы попасть на прием к императору и уболтать его величество при помощи эмпатизатора. Известно же, что десятком лет позже венценосный полковник Никола станет фанатом очень больших дредноутов – может, и сейчас будет очарован грандиозностью замысла… Однако Кутейников предложил более простой путь к успеху.
– Принять такое решение может лишь генерал-адмирал, – сказал он уверенным тоном. – Как только будут готовы наброски проекта, я отправлюсь в Париж и переговорю с великим князем Алексеем Александровичем.
– Да пребудет с вами Сила, – прошептал Гога.
Услыхав его, Николай Евлампиевич оптимистично согласился:
– Вы правы, князь, с нами сила крестная!
Через два часа хронокорректоры садились в московский поезд, плохо представляя, к каким результатам приведет их кавалерийская атака на историю. Оба сильно сомневались в успехе, но понимали, что сделали максимум возможного. Теперь оставалось лишь ждать развития событий, то есть исхода Русско-японской войны.

Глава 12
Упругое коварство

Тьма за вагонным окном казалась чернее космической. Во вселенской бездне хоть созвездия светят, а деревни вдоль Николаевской железной дороги не имели электрических осветителей, да и свечи глубокой ночью никто не зажигал. Непроглядный мрак лишь изредка прорывался далекими разрядами молний.
Заметив угрюмость попутчика, Гога попытался развеселить его, жизнерадостно сказав:
– Понимаю твою печаль, соучастнег. Я тоже проголодался, как стадо бешеных волкодлаков, а желудки наши перестали буянить. Поэтому предлагаю по возвращении в Первопрестольно-Белокаменную завалить в какой-нибудь крутой кабак.
Не отводя взгляда от оконной черноты, Рома дернул плечом и буркнул:
– Можно.
Отделаться от княжеских шуток оказалось непросто. Гога проговорил чуть серьезнее:
– Не будь такой кислятиной. Думаешь, мне легче? Сам напрягаю остатки серого вещества, пытаясь вообразить, к каким итогам приведет наша вылазка. Ладно, возьми себя в верхние конечности. Поживем пару дней в Москве, подкормимся – и вернемся к любезным тебе комиссарам да чекистам.
– Зачем? – меланхолически осведомился Роман.
Опешивший Гога переспросил:
– Как же «зачем»? Сам ведь говорил, что звездолет будет искать нас именно в том времени. Нам, если помнишь, обещано подправить судьбу близких людей.
Отвернувшись наконец от окна, Рома исподлобья кинул угрюмый взгляд на коллегу-хронокорректора и мрачно прошипел:
– Не будет никаких близких… Звездолетчики либо кинули нас, либо сами не понимали, к чему приведет коррекция времени. А мы вовремя не додумались и добавили себе проблем, совершив идиотскую экспедицию в прошлый век.
– Для меня он позапрошлый, – машинально съехидничал Георгий, но быстро продолжил с нескрываемым интересом: – Что ты хочешь сказать? Постарайся формулировать в доступной форме.
– Стараюсь… – Достав из саквояжа непочатую бутыль «Курвуазье», Роман наполнил стакан и залпом отпил солидную дозу. – Я понял весь ужас только вчера, но не стал говорить, чтобы хоть ты оставался в форме на посиделках у Крылова.
Его туманные намеки встревожили Георгия. Мнимый князь тоже хлебнул коньяка и сказал почти серьезно:
– Ты меня пугаешь.
– Сам напуган. Ведь мы кардинально изменили будущую историю, тем самым переломав судьбы наших еще не рожденных родителей. Неважно, случится ли Гражданская война, возникнет ли Советский Союз и когда разразится следующая мировая война. Важно, что изменения реальности повлияют на жизнь наших предков. Мой малолетний дедуля, которого ты видел вчера, вовсе не обязательно встретит мою бабку, они переженятся на других людях, и в результате вместо моей мамы родятся совсем другие дети. И даже если они все-таки сойдутся каким-то чудом, не исключено, что возьмутся делать детей не в тот день, или вообще не тот сперматозоид не с той яйцеклеткой сцепится. И все, прощай Рома, прощай Гога! Хромосомы сложатся по-новому, и совсем другие дети свет увидят.
– Попадет мой дед по распределению не на ЗИЛ, а на КамАЗ, не встретит бабулю – вот и не родится мой папа, – пробормотал ошеломленный Гога. – И вообще, никто не знает, от кого эти прабабки детей рожали…
– Ты понял, – удовлетворенно изрек Рома и стукнул стаканом об стакан товарища по авантюре. – Твое здоровье. Теперь слушай дальше. Своими чересчур умными советами на посиделках мы сделали доброе дело для Отечества, но лишили себя даже ближнего будущего. История неизбежно изменится, стирая следы нашего пребывания в революционные годы. Не приходили Мамаев и Левантов в Смольный, не разговаривали с вождями Совнаркома, никто нас там не знает и не вспомнит.
– Придется снова внедряться. – Георгий уловил основной мотив и сам развивал идею. – Причем дальнейшая история нам уже совершенно не знакома, поэтому неизвестно, куда мы попадем, оказавшись в году восемнадцатом.
В самом недобром расположении духа они допили коньяк и тяжело заснули, убаюканные покачиванием вагона. Поезд неутомимо продолжал движение по ночной равнине сквозь реальность, которой предстояло измениться до неузнаваемости. Так, по крайней мере, полагали два человека, затерявшиеся в закоулках времени.

На другой день они, оставив питерские покупки в квартирке на Большой Бронной, отправились бесцельно бродить по воскресной Москве. Жизнь казалась бессмысленно-безрадостной, к обоим вернулась давняя подруга депрессия, мир вокруг был до отвращения бесцветным, отвратительным и тоскливым. Поочередно и дуэтом они бормотали: дескать, как были неудачниками в своих временах, так и остались никчемными особями. Подобные настроения с неизбежностью привели к естественному желанию напиться до бесчувствия либо до зеленых чертей – как получится.
Незадолго до полудня хронокорректоры сидели в знаменитом трактире «поставщика высочайшего двора» Тестова на Театральной площади. Время завтрака уже миновало, обеденное не настало, в полупустом зале шумно гуляла купеческая компания. Как удалось понять пришельцам из отмененного будущего, купцы отмечали удачную сделку и по такому поводу пили водку в алфавитном порядке. Начали с анисовой, потом взялись за боярышниковую, ванильную, гвоздичную и так далее.
– Мы так не сможем, – грустно признался князь Георгий. – Подай-ка нам, голубчик, чего-нибудь помягче. На черной смородине, к примеру.
– Непременно-с, – заверил его старший половой, одетый в белоснежную рубаху. – Чего еще изволите-с?
Половой смачно расхваливал прекрасные продукты, доставленные поставщиками с Украины и Дона, из Астрахани, Крыма и Сибири. Усиленное слюноотделение почти заставило Романа заказывать все подряд, но Георгию дикий капитализм девяностых и нулевых обеспечил иммунитет от рекламы. Остановив жестом прославление раков, откормленных на жигулевском откосе, Гога потребовал подать для начала холодную осетрину с хреном, потом принести селянку с почками и расстегаями, солений разных, а под занавес пиршества – утку. Смущенный небывало скромным заказом, трактирный работник осведомился робко: дескать, не желали бы господа кулебяку, блинов, гурьевской каши, а также знаменитого тестовского поросенка.
– В другой раз попробуем и раковый суп, и поросенка, – отмахнулся Рома. – Неси водку, осетрину и кувшин кваса.
Ясное дело, половой счел их несерьезными клиентами, даже предупредил надменно: мол, в три часа стол освободить надобно, за этим столом с трех до шести кушать изволят сам господин Огородников.
Огорошив полового философской сентенцией о несущественности времени, они опрокинули первую стопку за благополучие будущих своих предков. Осетрина была неплохой, примирив с ужасной мерзостью Вселенной.
– На худой конец, можно задержаться в этом времени, – уныло произнес Гога. – Смотаемся на пару лет вперед, разведаем биржевые новости, результаты скачек – сможем играть беспроигрышно на ипподроме или на бирже.
За селянкой они пропустили еще по две стопки, но пришли к заключению, что для биржевой игры нужен хоть какой-то капитал, а золотой запас подходит к концу.
– У меня три золотых в кармане бренчат, – признался Рома.
– И у меня два. – Гога вздохнул. – Мы прямо как Буратино в Стране дураков: осталось последние пять империалов потратить и – на паперть.
– Ты хотел сказать – в восемнадцатый год, – фыркнул Рома. – А лучше в семнадцатый… Нечего морщиться. Мне тоже неохота в эту тифозную эпоху повышенной смертности. Но выбор у нас невелик.
Расторопные пацаны принесли второе. Ковыряясь в утке, Гога вполголоса прикидывал, как бы запатентовать какие-нибудь простенькие радиоприборы, которых в этом времени еще не знают. Увы, патенты стоили недешево, да и сами хронокорректоры весьма слабо разбирались в ламповой технике. Рома предполагал, что каждую радиолампу в конце XIX века выдували в стекольных мастерских по специальному заказу. К тому же, будучи астрофизиком по специальности, он знал электронику лишь теоретически. Попытки вспомнить на пьяную голову вольт-амперные характеристики диода и триода завершились катастрофически.
Злой на судьбу Рома предупредил, что не намерен доживать оставшиеся ему лет тридцать в этой примитивной эпохе. Обед они закончили в сильно расстроенных чувствах, усугубленных графином очень крепкой водки. Укрывшись зонтиками от очередного дождя, два посланца технотронных цивилизаций уныло брели по лужам.
– Хрен с ним, поехали в твою революцию, – вдруг заявил Георгий. – Надоело мне в этой дикости, даже унитазов приличных нет! Догуляем завтра последние деньги – и рванем назад в будущее.
Роману тоже не хотелось возвращаться в кровавый хаос Гражданской войны, и он сообразил, как отсрочить неизбежное.
– Можно сделать промежуточную остановку году этак в десятом, – осторожно предложил он. – У меня припрятаны монеты, отчеканенные в начале века, и около тысячи рублей банкнотами времени после Русско-японской войны.
– Хорошая мысль, – апатично согласился Гога.
Распространившийся по кровеносной системе алкоголь звал их на подвиги, но не лишил окончательно здравого смысла. В пустом из-за дождя сквере они спрятались под навесом беседки, чтобы пересчитать дензнаки близкого будущего. В кармане мамаевского пиджака нашлись пятидесятирублевки с портретом Екатерины Второй и сотенные купюры, украшенные одетым в рыцарские доспехи Петром Великим. Все деньги были выпущены в 1910 и 1912 годах.
Они переглянулись, обменявшись довольными пьяными улыбками. Затем не сговариваясь извлекли мультифункционалы и, посовещавшись, настроили хронодвижки на сентябрь 1912 года.

Приступ дурноты, наложившись на состояние глубокого опьянения, вывернул его наизнанку. Каким-то чудом Рома не запачкал пальто, но долго и самозабвенно избавлялся от недопереваренных деликатесов, перегнувшись через ограду беседки. За временем он, понятное дело, не следил и вообще стал обращать внимание на окружающий пейзаж очень не скоро, когда его в последний раз вырвало желчью.
Осень 1912 года, как видно, выдалась дождливая. С озаряемых электрическими сполохами небес обильно струились потоки двуокиси водорода, время дня не представлялось возможным определить по причине общей сумрачности. Хорошо хотя бы ливень принес сырую свежесть и разогнал публику, сделав сквер безлюдным. Роман делал глубокие вдохи-выдохи, постепенно вернув организм в более-менее пристойное состояние. Оклемавшись, он вдруг понял, что находится в беседке один, а Георгий куда-то подевался.
Причина отсутствия второго хронокорректора стала понятна спустя несколько минут, когда Гога возник посреди беседки, весь позеленевший от поднимавшихся по пищеводу рвотных масс. Блевал он долго и мучительно, Роман отвернулся и только слышал жуткие звуки, сопровождавшие переход во времени. Потом они присели на скамеечку, чтобы подышать озонированным воздухом и выкурить прихваченные из прошлого папиросы «Победа».
– Круто получилось, – прокомментировал Рома, придерживая дрожащими пальцами мягкую папиросную гильзу. – Меня так выдрало в семьдесят восьмом, когда попали в шторм на каспийском пароме.
– Не напоминай, – жалобно потребовал Гога, затягиваясь. – Кажется, мы поступили неблагоразумно.
Брызги дождя, свежий ветерок и вывернутые желудки совместными усилиями привели обоих в чувство, и частично протрезвевшие хронокорректоры составили длинный перечень совершенных ошибок. В частности, они бросили в прошлом свое снаряжение, часть одежды, книги, даже оружие и патроны. На случай разных неожиданностей у них оставался лишь браунинг Романа с единственной обоймой.
– Плохо мне, – оборвал самобичевание Роман. – Чаю бы крепкого. И сухарей.
– Может, пивка холодного?
– Пиво помогает, когда похмелье, а у нас отравление.
– Тогда рассол!
Обрадованные найденным решением, они развернули зонты и, не обращая внимания на дождь, ринулись вон из сквера. В поисках подходящего заведения хронокорректоры подметили, как изменилась Москва: на улицах выросли новые дома, на смену конкам, омнибусам и линейкам пришел трамвай, по мостовым катались автомобили.
В трактире на Мясницкой понятливый молодец принес кувшин целебного напитка. Напившись огуречной амброзии, они вяло поинтересовались, нельзя ли поужинать чем-нибудь постным. Изменившись лицом, половой весело сказал:
– Крепко же вы загуляли, вашсиясь, время-то еще даже не обеденное… Может, ушицы или борща грибного?
Посовещавшись, они выбрали уху, а на второе – отварную картошку с кислой капустой. Половой кивнул и заверил, чтобы не изволили беспокоиться. Похоже, обслуга привыкла приводить в чувство перепившую публику.
– Вечером к Оливье сходим, – предложил Рома.
– Вечером будем на торчке сидеть, – буркнул Гога. – Такое состояние нам еще аукнется.
По залу ходил одноногий мужик в поношенной солдатской форме. Он играл на гармошке «На сопках Маньчжурии», а чумазая девчонка жалостно просила помочь кто чем может. Нашарив в кармане мелочь, Роман вложил монеты в маленькую ладошку и сочувственно полюбопытствовал:
– Где ранен, солдат?
– В сражении Мукденском, вашскродь, – ответил инвалид. – В деле при Вафангоу пулей навылет прострелило, да оклемался. А потом через год обратно не уберег меня Господь, гранатой желтопузой ногу до колена оторвало.
На столе появилась уха. Они молча хлебали, закусывая ломтями серого хлеба. В трактире постепенно собирался разномастный народ, становилось шумно. Отодвинув пустую тарелку из-под первого, Гога положил себе картошку и капусту, после чего задумчиво поинтересовался:
– Опять обломахтунг?
– В смысле? – рассеянно переспросил Роман, отделяя косточки от разваренной рыбы.
– Мы что-то меняли в прошлом, подавали умные идеи, даже убедили серьезных людей. А в результате наша доблестная армия все равно до самого Мукдена отступила.
Рома тоже принялся за второе, запивая квасом. Умяв третью картофелину, сказал безразлично:
– Может, не прислушались к нашим советам… или не в кораблях было дело.
– Согласен, гадать не имеет смысла. Надо разобраться.
– Надо. Для начала разберемся, где тут приличный…
– Ресторан?
– Нет. Книжный магазин.
Магазина «Книжный мир», известного Георгию как «Библио-Глобус», на углу Мясницкой и Лубянки еще не было и не будет почти полвека. Однако Роман вспомнил рассказы деда по мамаевской линии: дескать, в старину книжная торговля была сосредоточена в Китай-городе, то есть в лабиринте малых улочек между Лубянкой и Красной площадью. Там же, на Ильинке, пристроилось целое семейство коммерческих банков: Купеческий, Торговый, Русско-Азиатский, Волжско-Камский. На всякий случай хронокорректоры заглянули в контору Московского Купеческого и поменяли десять сотенных купюр на золотые империалы чеканки до 1898 года.

В книжной лавке Дальского и Демьянова было тесновато: и покупателей заглядывало немало, и торговый зал оказался невелик. Из соображений конспирации Роман и Георгий почти не переговаривались и лишь в экстренных случаях шептали: «Глянь-ка» – и показывали друг другу неожиданные находки.
Книги лежали вразнобой, сказки Льва Толстого в мягкой обложке могли соседствовать с роскошным альбомом об Отечественной войне столетней давности. Один из прилавков хозяева отвели под крамольную литературу, включая брошюры Маркса, Ленина, Плеханова, Бакунина. Как видно, подобная печатная продукция не запрещалась межреволюционными законами, а потому неудивительно, что пролетариат встретил 1917 год идейно подкованным и готовым к борьбе за социализм.
Рассудив, что в революцию все равно придется возвращаться, Роман отложил «Падение Порт-Артура», «Разгром» и несколько других ленинских брошюрок, чтобы щегольнуть знаниями перед матросами Балтики, равно как перед вождями Совнаркома. Затем в его руки попалось любопытнейшее издание «Из опыта японской войны (записки командира пехотного полка)». Рома не успел перелистать книжку, потому что Георгий толкнул его локтем в бок и показал устрашающих размеров том под названием «Иллюстрированная история Тихоокеанских эскадр в Русско-японской войне». Громадная книга в массивном переплете была напечатана четким шрифтом на прекрасной бумаге, иллюстрации были черно-белые, но великолепного качества.
Странно ухмыляясь, Гога раскрыл книгу на заложенной пальцем странице и продемонстрировал большую, на весь лист, фотографию неизвестного Роману трехтрубного корабля. Подпись под иллюстрацией гласила: «Броненосный крейсеръ 1-го ранга «Князь Игорь» въ бухте Портъ-Артура. Ноябрь 1903 года». Корабль фотографировали с возвышенности, условия освещения подобрали умело, так что можно было видеть всю палубу под удобным углом. Броненосный крейсер был четырехбашенным – с двухорудийными установками в оконечностях и по бортам. Дальнейшее развитие конструкции «Адмирала Нахимова», о чем говорилось на чаепитии у Крылова. В известной хронокорректорам истории Россия подобных кораблей не строила.
– Надеюсь, в башнях стоят восьмидюймовые пушки, – вырвалось у Романа.
– Ты другие фотки посмотри, – посоветовал Георгий, переворачивая страницу.
– Ни хрена себе! – громко сказал Рома.
Его возглас привлек внимание нескольких посетителей и владельца магазинчика – крупномасштабного мужчины с усами и бакенбардами, как у Александра Второго Освободителя.
– Мой друг восхищен замечательным изданием, – объяснил Гога недовольной публике. – Господин… Демьянов или Дальский?
– Демьянов к вашим услугам. – Книгопродавец ухмыльнулся, поглаживая выбритую до блеска голову. – Вольдемар Дальский – маленький, но поддерживает пышную шевелюру… Итак, чем могу служить?
Они попросили Демьянова присмотреть за уже выбранными книгами, после чего продолжили поиск. Пожав обширными плечами, совладелец магазина сложил их покупку на полку и возобновил неторопливую беседу с гражданином средних лет интеллигентски-разночинной внешности. Исследуя стеллажи, Рома краем уха слышал обрывки разговора. Демьянов с приятелем обсуждали тревожные события нынешнего года: гибель экспедиции Скотта в Антарктиде, восстание саперов в Туркестане, назревшую на Балканах войну, расстрел забастовщиков на ленских золотых приисках возле Бодайбо, загадочную гибель огромадного парохода «Титаник», сближение России с Парижем и Лондоном, разгром итальянцами турецкой армии в Триполитании, смерть японского императора Муцухито и коронацию Йосихито.
Рома даже почувствовал себя почти как дома: люди солидно комментируют мировые проблемы – как это типично для России. В столь уютной атмосфере он отобрал «Осаду Порт-Артура» П. Шварца, переведенную с японского книгу «Великое сражение Японского моря (Цусимский бой)», а также «Переправу японцев через Ялу и Тюренченский бой» Юнакова и знаменитую, но недоступную в его время работу полковника Кладо «Очерк военных действий во время Русско-японской войны». Находки Георгия также получили сильнейший уклон в дела флотские: помимо «Иллюстрированной истории» он держал в руках двухтомник «Описание военных действий на море в 37–38 гг. Мэйдзи», воспоминания офицеров, служивших на броненосцах «Александр III» и «Ретвизан». Отхватил он также «Очерк боевых событий Русско-японской войны» Апушкина и «Причины наших неудач в войне с Японией». Автором последней книги был некто Д. Парский – вероятно, тот самый генерал Парский, который в 1918 году командовал завесой в направлении Нарва – Гатчина, а год спустя умрет в Питере от тифа.
Господин Демьянов небрежно пощелкал костяшками счет, назвал цену и предложил завернуть покупки в бумагу, а потом перевязать веревочкой.
– Вы нам лучше вон тот портфель продайте, – попросил Рома. – Кожа почти крокодиловая.
– Молодой человек, где вы видели коричневых крокодилов? – удивился совладелец. – С вас еще три рубля.
Отсчитывая сдачу, Демьянов продолжал сетовать: дескать, и книг хороших давно не выпускают, и страшные события по всему миру творятся, так что Ленский расстрел напоминает предвестие грандиозных потрясений. Интеллигент-разночинец глубокомысленно поддакнул:
– Вы правы. Вскоре сия страна потерпит катастрофу и пойдет ко дну, как «Титаник», разломленный ударом айсберга.
Идиома «сия страна» покоробила Романа. Георгий тоже поморщился и, уложив книги в портфель, произнес, скорчив многозначительную гримасу:
– Скажу вам по секрету, товарищи социалисты, что тайна столкновения «Титаника» с айсбергом разгадана. В действительности пароход был потоплен торпедой германской субмарины, которой командовал обер-лейтенант фон Айсберг.
Приподняв шляпы, они попрощались и покинули магазин. За спиной грянул гомерический хохот – очевидно, предки-вольнодумцы поняли юмор.

Спустя час, оклемавшись от конвульсий – на сей раз обошлось без рвоты, – хронокорректоры вернулись в свою квартирку осенью 1898 года. Судя по еще горячей печке, с момента их ухода прошло немного времени, то есть более ранние версии хронокорректоров продолжали трапезу в трактире Тестова и пока не решили совершить лихой набег в год 1912-й.
Целые сутки, почти без перерыва на сон и другие надобности вроде правильного питания, они читали книги, делая выписки и рисуя в тетрадях карты и схемы. Лишь во второй половине следующего дня, растирая воспаленные глаза, Рома провозгласил:
– Я вымотался, как после марш-броска по горам.
– У меня похожие впечатления, – согласился Гога. – Вдобавок голод замучил.
Они прогулялись на Моховую, где в ресторане «Петергоф» подавали вполне приличные шашлыки. Обедали молча – не обсуждать же события близкого будущего при посторонних, пусть даже подвыпивших. На обратном пути про дела опять же не говорили, ограничившись оценками – вполголоса – закутанных от макушек до пят москвичек.
Лишь вернувшись домой, Георгий объявил, что в общих чертах представляет себе ход новой версии Русско-японской войны, причем новая версия представляется не многим удачнее предыдущей. Полулежа на диване, Рома присоединился к его мнению. Хронокорректоры повздыхали, сели за стол и раскрыли свои конспекты.
– Результаты нашего вмешательства видны невооруженным глазом, – сумрачно произнес Рома. – Макаров, Крылов и Кутейников сумели пробить обновленный проект броненосца.
Он показал на раскрытую страницу «Иллюстрированной истории Тихоокеанских эскадр», где была напечатана красочная репродукция картины, изображавшей двухтрубный броненосец «Цесаревич» в бухте Тулона. Корабль стандартным водоизмещением свыше 18 тысяч тонн имел восемь двенадцатидюймовок главного калибра в четырех башнях ромбического расположения и дюжину шестидюймовых пушек в бортовых казематах, а на испытаниях показал скорость в 18 с половиной узлов. Почти такой же, с незначительными отличиями вроде трех дымовых труб, эскадренный броненосец, построенный германской фирмой «Блом унд Фосс», получил название «Царь Иван Грозный». Еще пять кораблей были построены по такому проекту на питерских заводах.
Другим сюрпризом не только для хронокорректоров, но и для неприятельских держав стал построенный на филадельфийских верфях Чарльза Крампа броненосец «Ретвизан». Крамп сумел установить в два яруса квартет башен главного калибра, применив пресловутое линейно-ступенчатое расположение, которое пришлось не по душе участникам недавних посиделок в Питере. Крамп даже оснастил броненосец новейшим турбинным двигателем, благодаря которому махина водоизмещением 19 с лишним тысяч тонн развивала скорость около 21 узла. «Ретвизан», оказавшийся самым большим в мире, самым быстроходным и самым мощным – восемь стволов главного калибра в бортовом залпе – линейным кораблем, подарил имя целому классу морских великанов. Корабли, которые в прежней реальности должны были называться дредноутами, отныне именовались ретвизанами.
Помимо линейных кораблей были заложены четыре очень мощных броненосных крейсера водоизмещением больше 10 тысяч тонн, имевшие на вооружении четыре башни с двумя восьмидюймовками в каждой. «Баян» строился во Франции, «Иван Калита» – в Италии, «Князь Игорь» – в Германии, «Ярослав Мудрый» и «Александр Невский» – в России. При скорости 21 узел и сильном бронировании эти крейсера составляли серьезный противовес японской шестерке броненосных крейсеров.
Как и в родной для хронокорректоров реальности, подготовить все корабли до начала войны не успели. К моменту японского нападения на Дальнем Востоке базировались только новые корабли зарубежной закладки. Балтийские заводы продолжали медленно клепать корпуса и устанавливать механизмы, поэтому Вторая Тихоокеанская эскадра ушла в поход, когда Первая доживала последние недели.
Многие книги флотской тематики утверждали, что Россия произвела революцию на рубеже веков. После закладки четырехбашенных кораблей весь мир охватила новая лихорадка гонки морских вооружений. В числе первых спохватились японцы, заказавшие британским фирмам четыре броненосца в 19 800 тонн. С каждого борта этих чудовищ англичане установили по три однопушечные башни главного калибра. Таким образом, новые броненосцы, развивавшие ход свыше 19 узлов, имели в бортовом залпе на один ствол больше, чем «Иван Грозный» и «Цесаревич». Броненосцы «Касима» и «Катори» были переданы японскому флоту летом 1904 года, а в январе следующего года на Дальний Восток прибыли «Сатсума» и «Аки», окончательно изменившие соотношение сил в пользу Японии.
– Не вижу заметной пользы от наших коррекций, – с отвращением объявил Гога. – Флот стал чуть сильнее, но война произошла согласно печально знакомому сценарию. Внезапная атака японцев выводит из строя «Цесаревича», «Полтаву», «Ретвизана» и два крейсера, то есть потери даже больше, чем в нашей реальности. Макаров опять погибает на «Петропавловске», через три недели противник беспрепятственно высаживает десант севернее Порт-Артура. Потом череда глупых неудач на сухопутном фронте, Куропаткин отступает на север, японцы одерживают победы на море, хоть и не с таким крупным счетом. И в результате – мир в Портсмуте на унизительных условиях.
Он был не совсем прав, и наверняка сам это понимал. После боя в Желтом море лишь малая часть кораблей вернулась в осажденный Порт-Артур, а «Цесаревич», «Пересвет», «Александр Невский», «Аскольд» и «Новик» добрались до Владивостока. Получив тяжелые повреждения, ушли в Сайгон и Шанхай «Ретвизан», «Иван Грозный», «Иван Калита», «Диана», «Паллада». Годом позже в Цусиме погибли «Суворов», «Бородино», «Ослябя», «Наварин» и «Ярослав Мудрый», однако «Орел», «Олег», «Изумруд» прорвались во Владивосток. У японцев потери получились чуть выше, чем в старой реальности, – были потоплены броненосец «Микаса», крейсера «Иватэ», «Кассуга», «Нанива», «Чиода», 18 миноносцев. Большая эскадра, собравшаяся во Владивостоке к концу войны, продолжала угрожать японскому флоту, поэтому мирный договор оказался мягче, и Россия потеряла лишь Курилы, но не юг Сахалина.
– У меня хреновое предчувствие, – сказал Рома с гримасой отвращения. – История не просто непредсказуема и коварна. У реальности обнаружилось отвратительное свойство, которое следовало бы назвать упругостью. Мы пытаемся что-то изменить, однако непостижимая сила возвращает поток событий в наиболее вероятное русло.
– Слабенькие мы, – печально согласился Гога. – Но тем не менее, какие-то изменения нам удаются. Придется снова в Питер ехать. Завтра же в путь.
– Сегодня, – твердо сказал Рома. – Пока решимость не ослабла. В поезде выспимся.
– Некогда будет спать… – Георгий кинул тетрадь в саквояж, уложил туда же бритвенные принадлежности и запас белья. – В поезде будем обсуждать план действий.
Книги они, конечно, оставили дома, но в этот раз не забыли вооружиться.

Глава 13
Привязка к объекту

Поезд Москва – Санкт-Петербург отошел от перрона апрельским вечером 1902 года. Когда за окном растаяли огни городских окраин, Рома сказал со вздохом:
– Мы снова в авантюру ввязались. Ты хоть представляешь, о чем говорить Крылову?
– Наврем, будто побывали в Японии, видели план войны…
– Бред! Не поверят. Я подумываю открыться Макарову, чтобы не выходил в море на «Петропавловске». Покажем голограммы – без них нашим словам веры не будет.
– А если голограммам не поверят, но испугаются и позовут экзорцистов с воплями: «Изыди!»? – Гога покачал головой. – Я подумываю, как бы самим возглавить флот и армию, чтобы выиграть войну.
– Сильно, – имитируя восхищение, с придыханием простонал Роман. – Проберемся на «Варяга» и притворимся Рудневым? Или поедем поездом до Владика и там перенесемся?
– Ты способен что-нибудь дельное предложить? – огрызнулся Георгий. – Кстати, какого числа начнется война по новому расписанию? Там даты немного сдвинулись…
– На два-три дня.
Взявшись за конспекты, они восстановили ход событий, коим суждено случиться спустя два года без малого.
19 января по принятому в России «старому» стилю в Токио собрался Генро – коллегиальный орган, включавший членов тайного совета и всех министров. На совещании принято решение начать войну, высадиться в Корее, атаковать Порт-Артур и выгнать русских из Маньчжурии. В прежней реальности Генро заседал тремя днями позднее – 4 февраля нового стиля, то есть 22 января по русскому календарю.
На следующий день, 20 января, последовал императорский указ армии и флоту: Муцухито объявил о предстоящем нападении на русские войска. В тот же день русский министр иностранных дел фон Ламздорф сообщил японскому послу в Санкт-Петербурге графу Курино, что Россия готова на уступки, но было поздно – Япония не желала мирного разрешения конфликта.
21 января японский флот покинул базы и вышел в море, а в Питере посол Курино вручил Ламздорфу ноту о разрыве дипломатических отношений.
Императорский наместник и главнокомандующий на Дальнем Востоке адмирал Алексеев узнал о разрыве дипотношений лишь 22 января, когда японцы скрытно сосредоточили флот возле острова Раунд, в 44 милях на зюйд-зюйд-ост от Порт-Артура, и с 18.00 начали перехватывать все русские коммерческие пароходы.
Как говорилось в одной из купленных в 1912 году книжек, «днем 22 января, то есть менее чем за сутки до злодейского нападения миноносцев, в Порт-Артур вошел пароход «Шантара» рейсом из Сан-Франциско – через Нагасаки с грузом риса, муки и мясных консервов. Любопытно, что пароход был построен на соседнем стапеле с крейсером «Князь Ярослав Мудрый», который годом позже погибнет в Цусимской баталии. Вечером 22 января следовавший за ним из Чифу пароход «Аргунь» был задержан японским флотом. Тогда же, 22 января, все японские граждане покинули Порт-Артур и Дальний, отплыв вечером на английском пароходе «Фули» под флагом японского консула».
В течение дня легкие силы японского флота вели разведку подступов к русской базе, но порт-артурская эскадра появление противника прошляпила. Главные силы эскадры стояли на внешнем рейде, не готовые к отражению торпедных атак. С наступлением темноты к бухте направились три японских отряда (командиры отрядов: капитан 1-го ранга Асай, капитаны 2-го ранга Исида и Цучия) в составе 12 истребителей миноносцев или контрминоносцев, как тогда назывались лидеры эсминцев.
Вскоре после полуночи, то есть в первые минуты 23 января, истребители произвели множество торпедных выстрелов, потопив и повредив пять русских кораблей. Атака продолжалась около пятнадцати минут, огнем русских кораблей и береговых орудий удалось потопить японский миноносец «Оборо». Около полудня того же дня отряд адмирала Уриу атаковал и потопил крейсер «Варяг» и канонерку «Кореец» в бухте Чемульпо, тогда как адмирал Того с главными силами японского флота обстрелял Порт-Артур. Русский флот вышел из Порт-Артура навстречу врагу, завязался ожесточенный бой, японцы получили немало попаданий крупнокалиберными снарядами, а выпущенная крейсером «Новик» торпеда прошла возле носа вражеского крейсера «Иватэ».
И только 24 января, на второй, если не третий день войны, был обнародован эдикт императора Муцухито:
«Милостью Неба, Мы, Император Японии, потомок династии, занимающей трон с незапамятных времен, объявляем всем Нашим верным и храбрым подданным, что Мы объявляем войну России и повелеваем Нашим армии и флоту начать военные действия против этого государства с полным рвением… Мы выражаем Наше горячее желание, чтобы верностью и доблестью Наших подданных мир был бы скоро восстановлен и воссияла бы слава Нашей Империи».

Многолетнее чтение лекций в институте наложило печать на риторическую манеру, поэтому Рома начал сухо и сурово:
– Подведем итоги. Произведенное воздействие привело к локальному прогрессу. Нам удалось убедить предков построить более мощный флот и маленько поменять исход морской войны на Тихом океане. Тем не менее, война в целом была проиграна, сухопутные генералы остались нерешительными придурками. Что из этого следует?
– Что?
– Затрудняюсь ответить.
Задумчиво потягивая коньяк, Гога произнес глубокомысленно:
– Война была проиграна, главным образом, на суше, несмотря на сравнительно успешные действия флота. Наверное, мы слишком увлеклись нашим военно-морским хобби, забыв о громадном театре Маньчжурии. Это первое.
– Второе тоже будет?
– Если пораскинем мозгами, то и четвертое найдем, и пятое… Однако второе кажется мне даже более важным. Обрати внимание: успех достигается лишь в точках, где мы прикладываем свои усилия.
– Естественно. Мы производим минимальное необходимое воздействие в ограниченных отрезках пространства-времени. В других местах нас нет, и, следовательно, не происходит изменений. Но мы не можем оказаться одновременно в разных точках… – Роман задумался. – Или можем?
– Наверное, можем, – неуверенно проговорил Георгий. – Сработаем в одном месте, потом передвинемся в другой город, вернемся в тот же момент времени и выполним еще одну хронокоррекцию.
– Для внешнего наблюдателя будет казаться, что мы находимся в разных местах в одно и то же время. – Рома с сомнением покачал головой. – Надо подумать. Идея богатая.
– У меня других не бывает! – Гога стремительно возвращался в привычное состояние самодовольного воодушевления. – Но есть и третий момент. Мы упорно следовали рецепту уважаемого Айзека Азимова, пытаясь ограничить свои действия минимальным необходимым воздействием. Но кто сказал, что воздействие должно быть минимальным? Давай поговорим о максимальном необходимом воздействии!
Идея понравилась Роману, и он азартно согласился:
– Давай! Однако максимальное воздействие потребует участия множества исполнителей, а нас всего двое.
– Мы уже решили, что можем действовать сразу в нескольких точках пространства-времени.
Хитро прищурившись, Роман обдумал внезапно посетившую его мысль, а затем сказал, улыбаясь:
– Есть другой вариант. Можно вовлекать в процесс воздействия людей этого времени, даже не знающих о хронокоррекции. Вот мы поговорили с умными предками, и те сами, уже без нашего участия выполнили важную часть работы. Будем продолжать в том же духе: подкинем полезные идеи другим современникам, пусть сами делают остальное.
– Генералы нужны толковые, Куропаткин был дуб, и его ближайшие помощники тоже. – Георгий сокрушенно стукнул кулаком об кулак. – Стессель и Фок – тоже козлы, в Маньчжурии армиями командовали старикашки, не понимающие новинок оперативного искусства и тактики. У меня плохое впечатление, что в той войне был только один приличный генерал – Кондратенко.
Роман отмахнулся, предложив перелопатить исторические хроники, перечитать мемуары Игнатьева и найти фамилии командиров, хорошо проявивших себя «на сопках Маньчжурии». Гога подпортил ему настроение, пессимистично заявив, что историкам и мемуаристам верить нельзя. К примеру, недавний приятель Бонч-Бруевич в своих воспоминаниях писал, что Ставку на переговорах в Брест-Литовске представлял полковник Самойло, хотя тот был генерал-майором. Тот же Игнатьев описывал наместника Алексеева (по слухам, внебрачного сына Александра II) как человека лет пятидесяти, хотя тому было за шестьдесят. И в своих оценках адмиралов и генералов авторы известных книг тоже могли ошибаться. К тому же все книги такого рода были субъективны – из-за личного отношения автора или по причинам политическим.
Признав правоту компаньона, Роман мгновенно растерял энтузиазм и наполнился пессимизмом. Он лишь уныло повторил: мол, список старших командиров надо все-таки составить и попытаться найти перспективных полководцев, с коими стоило бы поработать. Потом он вспомнил основные перипетии назревающей схватки за Дальний Восток и сделался совсем печальным.
– Мы забываем про другие объективные обстоятельства. Россия была не готова к войне. Японцы много лет вели патриотическую пропаганду, внушив населению мысль о необходимости поколотить Россию. Если верить отчету Куропаткина, тетки из простонародья делали харакири, если их сыновей не брали в армию. А вот русское общество не понимало смысла этой войны, так что моральный дух всего воинства был невысок. И войска перебрасывались медленно, японцы опережали в развертывании, поэтому постоянно имели большой численный перевес.
Впавши в уныние, они стали подсчитывать количество корпусов и дивизий, неожиданно для себя обнаружив, что войск было не так уж мало. Главной причиной поражения, как и подытожили историки, оказалось неумное командование на верхних эшелонах.
Главнокомандующий генерал Куропаткин выжидал, пока из России подвезут все обещанные корпуса, поэтому не решался наступать и при любом удобном случае отводил войска все дальше на север. Царский наместник и, вероятно, дядя Алексеев Евгений Иванович, напротив, рвался действовать решительно, но был моряком и в сухопутной тактике разбирался неважно. По этой причине он раскидал корпуса и дивизии небольшими отрядами по Маньчжурии, оставил слишком много сил для охраны тылов, а его приказы о наступлении Куропаткин просто саботировал. В результате генералы проморгали десант японцев около Порт-Артура, крепость оказалась в осаде, а главные силы армии методично отступали вдоль железной дороги, соединявшей Порт-Артур с Россией.
– Я, конечно, в академиях не учился, но кое-что понимаю, – резюмировал Георгий. – С теми силами, которые имелись в первые месяцы войны, можно было бить японцев по частям. Быстрые удары вдоль железной дороги вполне осуществимы.
– Два пехотных корпуса и много кавалерии – это сила, – с воодушевлением согласился Роман. – Умело маневрируя, можно сделать существенно больше, чем удалось Куропаткину.
Приняв общую концепцию, они быстро и дружно выработали сценарий ближайших действий. Сценарий был хорош абсолютно во всех отношениях, однако не учитывал мелких обстоятельств, о которых хронокорректоры не имели представления.

Наутро в коридорах Морской академии Гога в очередной раз произнес излюбленное словечко «обломахтунг». Рома приблизительно понимал этимологию, но подозревал, что корень «ахтунг» используется Георгием вовсе не в традиционной трактовке.
Так или иначе, но профессор Крылов находился в отъезде и вернется из Германии лишь через две недели. Адмирал Макаров тоже был недоступен, потому как для посещения Кронштадта требовалось разрешение, а хронокорректорам не улыбалось обращаться к военным или полицейским властям.
– Вариантов немного, – подвел неутешительный итог «князь». – Надо найти недорогую гостиницу и переждать полмесяца.
– Зачем ждать? – Рома был искренне поражен удивительной наивностью товарища. – Включаем хронодвижки и перемещаемся.
– Не так все просто, – вздохнул Гога. – Помнишь, на мультифункционале у правого края такая зеленая полоска?
– Ну помню. Запас энергии. А что?
– На моей машинке указатель почти на нуле. Мы тупо разбазарили энергию, а перезарядить можно только на звездолете. Там же не электричество, а что-то другое.
Широко раскрыв глаза, сраженный ужасным известием Роман медленно кивнул и прошептал:
– Эльфонная энергия… как я понял, эльфы связывают кварки внутри нуклонов… Особое взаимодействие, неизвестное в наши времена.
– Неважно. Мы должны экономить энергию на черный день. Чтобы мультифункционалы работали, когда вернется звездолет.
Они были привязаны к примитивной, неинтересной эпохе. Чувство беспомощности угнетало, снова ввергнув обоих в пучину депрессии. Гога предложил с горя напиться в ресторане, но Рома возразил: мол, лучше в трактире.
Трактир оказался поблизости, и они выбрали себе место в дальнем от входа углу. Плюхнувшись за стол, накрытый чистой скатертью, Георгий подозвал полового. Говорил он без малейших признаков грузинского акцента, но тщательно используя свои представления о том, какой была риторика начала ХХ века:
– Принеси-ка, братец, графин водочки хорошей, селедочки на закусочку да огурчиков маринованных. Опосля поведаешь, что у вас покушать можно.
– Водку давай, – брякнул Роман, озлобленный на подлую Вселенную. – Ее, родимую, и будем кушать.
Голодные революционные дни стали забываться, и они более не бросались на еду с жадностью освобожденных узников концлагеря. Заказ сделали сравнительно скромный: салатик овощной с рачьим мясом, блины с семужкой, щи грибные с пирожками для Ромы и селянку из почек для Гоги. На второе прельстились таймениной чиненой. Водку им подали вполне приличную, громадный таймень, фаршированный гречневой кашей и грибами, тоже производил приятное впечатление.
Третью стопку, как положено между порядочными людьми, выпили молча – за тех, кто не вернулся из боя. Без тостов ушла и четвертая – за то, чтобы по нам не пили третью. К этому времени с закусками было, в основном, покончено, и затерявшиеся во времени авантюристы умиротворенно хлебали варево. Разлив очередную порцию водки, Георгий снисходительно оглядел обильно заставленный блюдами стол и провозгласил:
– Много дел нам предстоит, но справимся, ибо нет таких вершин, коих не могли бы одолеть хронокорректоры. Ну, за возобновление полосы удач! – Он опрокинул стопку, закусил половинкой огурца и поинтересовался: – Скажи-ка на милость, брательнег, почему ты с таким упорством предпочитаешь простые заведения и не жалуешь ресторации?
– Здесь настоящая русская кухня, – буркнул Рома. – Мы же совсем ее забыли. Индустриальная эпоха нивелировала культуру, в том числе культуру питания. Борщ, бульон из курицы, котлеты, голубцы, пельмени в коробках, макароны, бутерброды, курица в духовке, изредка гречка в «столе заказов». Шпроты, тушенка, лосось в собственном соку деликатесами считались, опять же салат «Столичный», жалкое подобие настоящего оливье. Как говорится, на Новый год – салат «оливье», после Нового года – салют, «оливье»… Вот и все, пожалуй. Нет времени варганить более сложные блюда, кулебяки после смерти бабушки никто не готовил, о расстегаях только в старых книгах читал… А как с этим в ваше время?
Отложив ложку, Георгий задумался, затем проговорил ностальгично:
– Мое время разным было… Отца ведь служба мотала по гарнизонам Закавказского военного округа. Там, на Кавказе, повседневная кухня чуть побогаче: суп-харчо, суп-пити, суп-бозбаш, сациви, чахохбили, чанахи, самые разные виды плова и шашлыка.
– Шашлык – да, это вещь, – согласился Роман. – В ресторанах часто заказывали… А что потом? Частные рестораны, наверное, богатый выбор предлагают?
– Предлагают. Много разных иностранных блюд появилось – мексиканская кухня в моде, всякие там фахитасы и бурритосы, таиландская кухня в моде, китайская, японская. Корейские салаты в любом супермаркете продают. Американские фастфуды, конечно, гамбургеры, чизбургеры, бигмаки, пицца…
Рома нетерпеливо перебил его:
– Набор незнакомых слов, хотя про гамбургеры читал я в «Зарубежном детективе». Ты про русскую кухню скажи.
– С этим чуть похуже. Когда кончился тоталитаризм и наступил бардак, многие стали наворованное бабло в общепит вкладывать. Ресторанов открылось великое множество, в том числе позиционирующих себя как «ресторан русской кухни». Только ничего владельцы про русскую кухню не знают, во всех меню копипастят одну и ту же цитату из «Мертвых душ», где Хлестаков объясняет в трактире, как готовить твой любимый расстегай: типа на один край того-то положи, а на другой край чего-то… Или, помню, подали мне меню в одном якобы русском ресторане… Сейчас вспомню эти посконно русские блюда… салат греческий из авокадо с креветками и мидиями, хвост бобровый с трюфелями, тушенный в травках заморских, рыбка золотая дорадо с апельсинами томленая, медвежатина жаренная под винами гишпанскими…
– Ну а чего такого… – Рома снова взялся за щи. – Авокадо испокон веков под Рязанью выращивали. Летом на кустах помидоры растут, в декабре под снегом на тех же грядках сажают озимые авокадо. И дорадо в Онежском озере промышляли. А уж апельсины – вообще из-под Омска пароходами по Волге на весь мир экспортировали. Помнишь небось телеграмму братьев Черномазовых, то есть Карамазовых: дескать, грузите апельсины бочками.
– Да хрен с ними, апельсинами! Меня хвост бобровый сразил навылет. Хвост они в кастрюлю кинули, но куда остального бобра девали?
– Подозреваю, что накануне этот бобер мяукал или гавкал на соседней помойке, – предположил Роман. – А где гишпанские вина разливают? Небось в Ярославле или Кизляре?
Пробегавший мимо половой услыхал последнюю фразу и солидно доложил:
– Никак нет, вашсиясь, испанские вина квасят в Нижнем и Ростове. Прикажете поднести?
Посмеявшись, Роман отмахнулся. Обед они закончили, отяжелев физически, но слегка подбодрившись морально.
Гуляя вдоль набережной, хронокорректоры лениво рассуждали, где бы устроиться на ночлег. Нетрезвое состояние душ и тел не способствовало решению сложных интеллектуальных задач. К тому же мимо фланировали разряженные дамы в длинных платьях, отвлекавшие внимание и будившие легкомысленные соображения.
Наконец, не выдержав эротической пытки, Георгий выдал идею на грани гениальности:
– Насколько я помню классическую литературу, в России этого времени открыто работали публичные дома.
– Куприн, Достоевский, Горький… – машинально стал перечислять Роман. – Братуха, ты прав!
Он завертел головой в поисках вывески, но таковой в зоне видимости не оказалось. Безрассудную попытку спросить о ближайшем борделе у прохожих пресек Гога, прошипевший:
– Веди себя прилично, маньяк.
– Но ведь надо же у кого-то спросить, – резонно возразил Роман.
– Безусловно. – Георгий кивнул, едва не потеряв равновесие, но удержался и продолжил заплетающимся языком: – Предлагаю спросить у твоего пращура. Он, как я слышал, офигенный бабник и все такие места должен знать.
Свистнув извозчика, Рома приказал гнать в сторону рабочего поселка при Балтийском заводе. Быстрая поездка и бьющий в лицо поток холодного воздуха слегка протрезвили, вернув движению мыслей подобие логики. Уже возле самого поселка правнук бабника сообразил, что в столь ранний час прадед, скорее всего, будет на работе.
– Любезный, вези нас к проходной, – распорядился он, затем сказал, нагнувшись к уху Георгия: – Старый развратник – ну прадедушка мой – наверняка знает всех доступных девиц в округе. Можно прямо у них на постой устроиться.
– Блестящая мысль, ты жжошь, мой брательнег и соучастнег! – Гога восторженно всплеснул руками и заорал на всю улицу: – Ромка жжот!
Возле проходной они малость успокоились и держались почти смирно. Услыхав, что родственники ищут мастера Серафима Колесова, работник заводской охраны позвонил по телефону, и вскоре прибежал мальчишка лет двенадцати.
– Антошка, проводи господ к отцу.
– Это мой дядька Роман из Красноярска, – обрадовался малолетний дедушка. – Айда за мной!
По дороге дед рассказал, что папаша сильно занят – на стапеле аврал, а завтра самого царя ожидают, потому как готовится к спуску броненосный крейсер. При этом он показал рукой на гигантский каменный сарай эллинга, в котором строится помянутый крейсер.
– «Ярослав Мудрый», наверное, – догадался Георгий.
– Ну да. А вы откуда знаете?
– Мы все знаем… – Гога задумался. – Ты вот что, пацан, – беги до батьки и скажи, что мы вечером в гости к вам зайдем. Не стоит уважаемого мастера от дел отвлекать. А мы погуляем здесь, на корабли посмотрим.
Мальчонка убежал, а Гога обошел тележку подъемного крана. Вокруг громоздились горы стальных деталей, сновали рабочие, пароконная упряжка проволокла повозку, неподалеку пыхтел паровозик, тащивший платформы, нагруженные частями неведомых машин и механизмов.
Чуть дальше, миновав металлический лес, они увидели воду бухты. На стапеле слева от эллинга стоял недостроенный корпус без труб и надстроек. Указав на него, Роман произнес:
– Наверное, пароход «Шантара». Последний грузовоз, который придет в Порт-Артур перед налетом японских истребителей…
Гога досадливо прервал его восторги:
– Остынь, я не ради пустой болтовни твоего деда подальше отослал. Ты же физик-теоретик по специальности.
– Ну да. Что с того?
– В теории времени хоть немного разбираешься?
Оглянувшись – никого поблизости не было, так что и подслушивать некому, Роман ответил:
– Не было в наше время такой теории, а на звездолете меня не посвящали.
– Жаль, очень жаль, – проворчал Георгий. – У меня, понимаешь, опять плохие подозрения появились.
Обеспокоенный его мрачной физиономией Рома потребовал:
– Рассказывай.
– Мне на звездолете объяснили, что мультифункционал обеспечит одно путешествие на двадцать лет в любую сторону и возвращение в прежний момент времени.
– Мне сказали то же самое.
– Они вновь обманули нас, – злобно сказал Гога. – Мы уже лет полста туда-сюда мотались, а запас энергии остается.
К ним приближались какие-то люди, и хронокорректоры отошли ближе к стапелю «Шантары». Возле парохода не было видно работников – видимо, всех перебросили на крейсер.
Достав тетрадь и карандаш, Рома принялся подсчитывать: сначала они ушли на 20 лет назад – из 1918-го в 1898-й, потом переместились на 14 лет в 1912-й и вернулись на такой же срок обратно. И наконец, вчера они прыгнули из 1898-го в 1902-й, то есть хронодвижки бросили их на четыре года по ходу времени. Получалось, что в общей сложности заряда батареи мультифункционала хватало на путешествие почти в полвека и еще оставалось несколько лет в запасе.
– Другими словами, мы были в состоянии рвануть куда-нибудь в конец шестидесятых, – простонал Роман.
– Вот именно! Там хотя бы мало-мальски цивилизованная жизнь. И не исключено, что мы смогли бы раскрыться тамошнему КГБ, предложить свои услуги, ускорить прогресс…
Роман уже собирался присоединиться к негодованию Гоги, но заметил двух полицейских, выходивших из-за большой ржавой машины. Полицейские были как в кино – в шинелях, кепи, с шашками на боку. Один остался на месте, а второй подошел поближе, козырнул и, устрашающе выпучив глаза и топорща усы, пролаял:
– Господа, па-апрашу предъявить документы.
Машинально положив на землю саквояж и сунув руку в карман за паспортной книжкой, Роман обратил внимание, что кобура револьвера у полицейского расстегнута, словно тот собирается стрелять без предупреждения. Как любой комсомолец, воспитанный Советской властью, Рома помнил о злобно-реакционной сущности царской полиции, поэтому замешкался, похлопал себя по карманам, как бы в поисках аусвайса. Главным итогом этой жестикуляции стала уверенность, что браунинг по-прежнему лежит в правом кармане пальто, а наган – в левом.

Первым полицейскому архангелу ответил Гога. Щегольнув великолепным кавказским акцентом, «князь» осведомился надменно:
– Позвольте полюбопытствовать, генацвале, с кем имею честь разговаривать?
– Ротмистр жандармского корпуса Заходовский, – сообщил тот. – Документы давайте. Или не имеете?
Ротмистр угрожающе положил ладонь на торчавшую из кобуры рукоятку револьвера – судя по характерной форме, жандарм был вооружен смит-вессоном 42-го калибра. Однако до стрельбы дело не дошло, потому как Гога равнодушно протянул свой документ.
Перелистав паспортную книжку, ротмистр удивленно посмотрел на подозреваемого, пробормотав почти вежливо:
– Князь Лобханидзе-Шадури? Простите, ваша светлость, за причиненное беспокойство… – Возвращая ксиву, он осторожно поинтересовался, кивнув на Рому: – Осмелюсь поинтересоваться, Георгий Иванович, вы знакомы с этим субъектом?
– Мой кунак. Вместе на Кавказе охотились.
С этими словами Гога сунул паспортную книжку в боковой карман пальто. Роман отметил машинально, что напарник спрятал документ не во внутренний карман пиджака. При этом его рука осталась в кармане, то есть «соучастнег» взялся за пистолет. Возможно, сработала благоприобретенная нелюбовь к полицейским, но Рома не исключал, что Георгий встревожен проверкой фальшивых документов и может наделать глупостей.
Вместе с тем, отдав жандарму свой паспорт, он прикидывал в уме, как будет выхватывать в случае надобности свой арсенал. Браунинг стоял на предохранителе, поэтому для быстрейшего выстрела придется воспользоваться наганом. Причем извлекать его надлежит осторожно, чтобы мушка и курок не зацепились за подкладку. «Можно выстрелить через ткань, не выхватывая револьвер из кармана. С трех шагов не промахнусь…» – подумал Роман, зябко поежившись, засунул левую руку в карман. Со стороны могло показаться, что пьяненький сударь продрог и греет пальцы.
А ротмистр уже развернул книжку, прочитал записи на первой странице, и на жандармском лице, обрамленном рыжей эспаньолкой, заиграла сардоническая ухмылка. Прекратив изучение документа, Заходовский махнул рукой и крикнул второму полицейскому:
– Все в порядке, околоточный. Ты ступай, голубчик, я сам с ними разберусь.
Скосив глаз, Роман увидел, как околоточный козырнул и скрылся за нагромождениями металлических конструкций. Ротмистр продолжал рассматривать хронокорректоров все с той же ехидной усмешечкой. Затем, вернув документ Роману, сказал насмешливо:
– Кагебеев – странная фамилия. Наверное, древний у вас род, татарских корней. Прародителем был наверняка какой-нибудь нукер Чингисхана по имени Кагыр-бей…
– Возможно, – миролюбиво согласился Роман, убирая документ в карман. – Мы можем идти?
– Сейчас отправитесь, – весело проговорил ротмистр Заходовский, небрежно взявшись за рукоятку смит-вессона и продолжая болтать без умолку: – Можно было бы, конечно, арестовать вас за шпионское наблюдение за строительством военного корабля, но не стоит усложнять процедуру. А вы – дурни, как и все псы москальские, и ты тоже москаль, хоть и грузин. Надо же было фамилию придумать – Кагебеев! Ты бы еще Энкаведеевым назвался, скурвынсын. Два идиота – неужели не знаете, что такие частые перемещения легко запеленговать? В поезде вы чудом спаслись, а теперь не уйдете живыми…
Решение было принято интуитивно, практически без обдумывания. Лжеротмистр только начал вытаскивать револьвер из кобуры, но Роман опередил его, выстрелив из нагана сквозь ткань пальто. В ту же секунду над ухом треснул второй выстрел – это Гога спустил курок маузера. Сдвоенный удар двух кусков металла, летевших почти со звуковой скоростью, отбросил особь, знавшую про КГБ и НКВД, к краю причала. Обливаясь кровью, Заходовский упал навзничь, выронив уже извлеченный револьвер. Мгновение он лежал на краю каменного причала, затем соскользнул и рухнул в воду. Послышался громкий всплеск.
– Буль-буль и капут, – машинально сострил Гога, подобрал тяжелый револьвер калибра 10.67 мм и добавил нервно: – Куда рванем?
Он был прав: остальные полицейские наверняка слышали выстрелы, и начнется облава. Бежать назад не имело смысла – там ждал околоточный и, возможно, еще куча фараонов-архангелов.
Было страшно неудобно бегать в длинном пальто и дурацких средневековых ботах, однако хронокорректоры продемонстрировали блестящий спурт и даже, не исключено, побили мировой и олимпийский рекорды двухсотметрового спринта. По крайней мере, рекорды, существовавшие в начале ХХ столетия.
Спустя минуту они проникли в корпус «Шантары» через незакрытую дыру кингстона и затерялись в отсеках.
– Уйдем, когда стемнеет, – предложил Рома, привалившись к недокрашенной переборке, чтобы перевести дыхание. – Ты расколол эту шляхетскую сволочь?
– Я его пристрелил, – держась за бешено стучавшее сердце, похвастался Гога. – Боялся, что советская законопослушность не позволит тебе прикончить служителя правопорядка.
– При чем тут законопослушность? Он из будущего, ты же слышал – он меня Энкаведеевым обозвал. И еще разболтал, что кто-то запеленговал работу наших мультифункционалов.
Хохотнув, Гога подошел к металлической лесенке и вскарабкался на следующий ярус. Это был отсек без потолка, но с прорезанными в бортовых листах дырами для иллюминаторов. Возможно, когда пароход вступит в строй, здесь будет грузовой трюм или служебное помещение вроде боцманского склада портянок. Присев на пустой деревянный ящик, Гога спросил удивленно:
– Чего же ты стрелял, если понял, что Заходовский из будущего? Честно говоря, тех его слов я не расслышал. Я же стоял дальше от него, чем ты, а там шум был страшный, заглушал ваши голоса.
– А ты чего стрелял?
– Так он же, скотина, себя ротмистром назвал, а погоны у него были штабс-ротмистра. Ну я сразу заподозрил, что дело нечисто, вот и достал потихоньку пистолет и передернул затвор, пока вы трепались. А когда он схватился за кобуру, я уж не стал ждать и шмальнул, опередив его. Может, зря мы коллегу своего завалили?
Романа била нервная дрожь, он сел на кучу тряпья и буркнул:
– Не коллега он, а враг. Над фамилией смеялся, обозвал дурнями русскими… ну в смысле москальскими. Проболтался, что в поезде нас пыталась убить его банда. К тому же я узнал эту рыжую морду.
– Он из твоего времени?
– Не знаю, из какого он времени, но это тот самый поляк, который пытался подобраться к штабному вагону на вокзале Могилева, а потом рвался к Ставке.
Прищурившись, Георгий попытался восстановить в памяти лицо рыжего погромщика, но разочарованно развел руками. В тот вечер он стоял на балюстраде, целясь из пулемета поверх голов комендантской полуроты. Для него все в толпе были на одну рожу.
– Кажется, начинаю понимать, – медленно произнес Гога. – Та самая команда конкурентов, про которую ты слышал на «Мечтателе».
– Именно так. Причем эти конкуренты почему-то пытаются помешать нашей коррекции. Проводят хронокоррекции, способствующие разрушению России.
– Враги, – резюмировал Георгий. – Одного мы шлепнули, но пришлют еще кого-нибудь. Оставаться в этом времени нельзя.
Как бы подтверждая слова «князя», снаружи послышались крики:
– Ау, выходите, коли здесь прячетесь!.. Роман Витальевич, Георгий Иванович, нету опасности, полицейские ушли…
Ну как же, на дурачков нарвались – сразу выбежим, только ботинки почистим… Роман улыбнулся наивной хитрости преследователей. Неважно, кто их звал – враждебные пришельцы из будущего или современные полицейские, – попадаться в лапы тех, кто за ними охотится, не было резона. Гога думал точно так же и даже приложил к губам ствол пистолета – молчи, мол.
Кричавшие вскоре успокоились, и топот их сапог стал удаляться, а потом и вовсе затих. Ненадолго, подумал Рома, сейчас приведут подкрепление, чтобы прочесать стапель и мастерские. Между тем Георгий, расстегнув жилетку и сорочку, достал из-под фуфайки мультифункционал, жалобно поглядел на Романа и признался:
– Боюсь, что после перемещения здесь все изменится и мы рухнем на стапель с высоты трех метров.
Извлекая свой мультифункционал, Роман обдумал немногие доступные возможности. Оставался второй вариант использования хронодвижка. До сих пор они такой режим не применяли, поэтому легкомысленный Гога забыл инструкции звездолетчиков «Мечтателя». Придется напомнить.
– Больно будет, – подтвердил Роман. – Поэтому предлагаю воспользоваться режимом привязки к объекту.
Оказалось, что Альтаира научила Георгия применять мультифункционал исключительно в режиме привязки к месту. Пришлось объяснять напарнику, что хронодвижок способен работать иначе. Выслушав короткую лекцию, просветлевший Гога радостно переспросил:
– Другими словами, мы перенесемся в точку пространства-времени, где в тот момент будет находиться этот пароход? Жаль, мы не знаем расписания будущих рейсов «Шантары».
– Знаем, – сказал Роман. – Одну дату мы знаем точно.
Он настроил хронодвижок на режим привязки к объекту, затем ввел время перехода – 10 часов дня, 22 января 1904 года. Потом спохватился и переправил дату на 4 февраля – ведь часы мультифункционала работали по новому стилю. Меню прибора показало, что энергии хватит в обрез, то есть без перезарядки они путешествовать во времени больше не смогут.
Прочитав это сообщение, Роман пожал плечами, а Георгий равнодушно буркнул: дескать, больше и не потребуется…

Глава 14
Так много знакомых имен и лиц

Просторный отсек стал вдруг тесным, наполнившись вещами и машинным лязгом. Помещение загромождали горы ящиков, мешков и тюков. Кое-как пробравшись к иллюминатору, Роман увидел обширное морское пространство, но впереди, прямо по курсу, темнели очертания берега.
– Будем надеяться, что мы не ошиблись и пароход приближается к Артуру, – оптимистично прокомментировал Георгий, смотревший в соседний иллюминатор.
– Согласен, получится неудачно, если мы идем в Сан-Франциско. – Рома нервно рассмеялся. – Кстати, ты не в курсе, кого полагается называть вашим благородием, а кого – вашим превосходительством?
– Сейчас посмотрим, я записывал эти файлы… – Георгий быстро нашел нужные сведения в памяти мультифункционала. – В общем, так: офицеры до штабс-капитана – это «ваше благородие», капитаны, подполковники и соответственные морские чины – «ваше высокоблагородие», генерал-майор и вице-адмирал – «ваше превосходительство», а полный генерал, адмирал и генерал-фельдмаршал – «ваше высокопревосходительство».
– Другими словами, адмирал Алексеев и генерал от инфантерии Куропаткин – это высокопревосходительства, но Макаров и Стессель – просто превосходительства. – Рома хихикнул. – Постараюсь не перепутать.
Подождав с четверть часа, когда берег стал отчетливо виден, хронокорректоры выбрались на палубу, стараясь не попадаться на глаза команде. Впрочем, занятые авральными работами матросы не обращали внимания на бесцельно слонявшихся пассажиров.
Две высокие трубы выбрасывали густой дым, однако с корабельного носа открывался отличный обзор. Пароход приближался к унылому скалистому полуострову, прорезанные ущельями горы круто спускались к морю, лишенный растительности берег покрывали многочисленные постройки.
Безусловно, это был Порт-Артур: на внешнем рейде плавно покачивались на волнах знакомые силуэты броненосцев и крейсеров, по воде неторопливо курсировали малые корабли – катера и миноносцы. «Шантара» вошла в узкий проход между двумя сближавшимися, как челюсти хищного зверя, мысами, оказавшись в гавани. Здесь тоже стояло – на бочках и возле причалов – множество военных и гражданских кораблей. Пароход малым ходом подработал к пирсу и начал швартоваться.
Под удивленными взглядами корабельной команды два солидных господина первыми сбежали по трапу и нырнули в толпу докеров, готовых приступить к разгрузке «Шантары». Пристроившись на соседнем причале, они занялись изучением местности.
– Хреново, – сказал Гога с озабоченным видом. – Через таможню без скандала не пройдем. Попробуем просочиться через склады.
– Погоди-ка… кто там копошится? – Роман всматривался в окуляры бинокля. – Военные моряки.
– Ну да, и у них что-то вроде парового катера.
– Самое то, что нужно.
Покинув укрытие, они с деловым видом зашагали в сторону катера. Рома подумал вслух: дескать, хорошо бы братишки оказались из экипажа «Петропавловска», на котором держит флаг командующий эскадрой. Однако им повезло даже чуть больше простого везения. На ленточках бескозырок было написано «Ретвизан».
Будем импровизировать, решил Рома, направившись к стоявшему на пирсе молодому худощавому офицеру. Тот равнодушно ответил на приветствие, не прекращая выкрикивать приказания матросам, грузившим на катер какие-то ящики.
– Простите, мичман, как я понимаю, вы с «Ретвизана», – начал Роман.
– Так точно. Чем могу служить?
– Видите ли, мы с князем Георгием давние друзья капитана первого ранга Щенсновича…
Гога торопливо добавил:
– Короче говоря, Эдуард Николаевич будет неслыханно рад лицезреть нас. Прошу, генацвале, отвези нас на «Ретвизан».
Смущенный мичман без очевидного желания разрешил незнакомым господам сесть на катер.

Неподалеку от «Ретвизана» стоял броненосный крейсер нового типа, и Рома разглядел на его борту название: «Иван Калита». Он показал на крейсер Георгию, и тот, кивнув, негромко сказал:
– Этот здесь, «Игорь» на внешнем рейде, а «Баяна» я не видел.
Услыхавший его мичман хмуро сообщил:
– «Баян» оставлен во Владивостоке.
– Иессену повезло, – сболтнул Рома. – Хоть один нормальный крейсер во Владивостоке.
Удивленно посмотрев на него, мичман переспросил:
– Иессен? Адмирал Иессен – младший флагман эскадры, держит флаг на «Севастополе». Владивостокским отрядом крейсеров командует капитан первого ранга Рейценштейн.
Поперхнувшись, Роман пробормотал:
– Виноват, оговорился. Я имел в виду, что разумнее было бы держать всю тройку в кулаке.
– Разумнее было бы минные сети спускать, – откликнулся Гога. – И вообще, разумностью здесь не пахнет.
– Что вы имеете в виду? – обиделся мичман.
– Например, то, что вы везете на боевой корабль неизвестных вам людей, даже не удосужившись проверить наши документы.
Возмущенный до глубины души офицер объявил, что он моряк, а не жандарм. На этом разговор прервался, потому как сверху сбросили концы, матросы закрепили их на крюки, и катер был поднят на палубу броненосца. Два молодых офицера встретили их у трапа, безразлично посмотрели на спускавшихся штатских, и бородатый лейтенант обратился к мичману, который командовал катером:
– Колесников, что говорят на берегу?
– Ничего хорошего, – буркнул мичман. – Японцы спешно продают свои лавочки и готовятся уезжать. Все товары по дешевки распродали. На борделе в Старом городе висит объявление: «Покупай быстро, я испугался».
– А как другие бордели? – осведомился лейтенант.
– Я в город не выходил, но знакомые офицеры говорят, что все заведения, где хозяева были япошки, закрыты или проданы.
Перечисление признаков скорой войны прервалось чьим-то предупредительным криком:
– Господа офицеры! Командир.
Офицеры прекратили болтовню и подтянулись. Со стороны носовой надстройки быстрым шагом приближался хорошо знакомый хронокорректорам капитан 1-го ранга. Не посмотрев на штатских, он обратился к Колесникову:
– Мичман, распорядитесь начинать выгрузку провианта и подготовьте трап. Вскоре подойдет катер с «Цесаревича».
– Слушаюсь! Господин капитан первого ранга, разрешите доложить – с берега доставлены двое, назвавшие себя вашими знакомыми.
– Кто такие? – Щенснович раздраженно повернулся к непрошеным гостям и вдруг заулыбался. – Действительно, знакомые. Какими судьбами, господа? Что интересного в этот раз поведаете?
– Ничего приятного, Эдуард Николаевич, – печально сообщил Роман. – Остается меньше суток до японской атаки. Помогите нам предупредить адмирала Старка.
– Сведения точные, как и в прошлый раз? – Командир броненосца задумался. – Поедете со мной. Сами расскажете наместнику.
Буквально через минуту к «Ретвизану», пыхтя мотором, подвалил небольшой катер. На спасательном круге, висевшем на леерах, было написано «Цесаревич», а на палубе стоял еще один давний знакомый – капитан 1-го ранга Григорович.

Григорович узнал их не сразу, долго присматривался, затем воскликнул, обрадовавшись:
– Какие люди! Милостивые государи, вы простите, что забыл имена ваши, но вы, кажется, в тех же заморских костюмах, что и пять лет назад.
– Больше пяти, Иван Константинович, – уточнил Гога и добавил, подгоняя реальность под старую легенду: – Мы в путешествиях другой одеждой пользуемся, а эти костюмы как-то по случаю давно в Алабаме купили.
– Алабама, какая экзотика, – вздохнул Григорович.
Во избежание расспросов о жизни в Америке Рома поспешил напомнить морякам забытые имена. В свою очередь Григорович представил им находившихся на катере командира «Ивана Грозного» капитана 1-го ранга Иванова и командира легкого крейсера «Новик» капитана 2-го ранга фон Эссена. Последний не был приглашен во дворец наместника, но ехал на берег по личным делам.
По настоянию Щенсновича хронокорректоры повторили рассказ о скором нападении японцев.
– Не уверен, что господа путешественники могут знать точную дату начала боевых действий, но война не за горами, – мрачно прокомментировал Эссен. – Уговорить бы верховных командиров отсылать крейсерскую разведку хотя бы на полсотни миль от Артура.
– Зря вы, Николай Оттович, столь пренебрежительны, – укоризненно заметил Григорович. – Мы с Эдуардом Николаевичем свидетели, как эти господа сумели предугадать очень важные факты. Я бы к их предупреждениям отнесся с доверием.
В порту они сели в открытый экипаж, и две лошадки бодро погнали по городу. Щенснович поведал гостям, что население Порт-Артура составляет около сорока пяти тысяч, из них тысяч пятнадцать – русские граждане, примерно по пять-шесть сотен европейцев и японцев, остальные же – китайцы. Еще он рассказал, как десять лет назад вторгшиеся в Китай японцы взяли штурмом эту крепость и перебили несколько тысяч жителей, сложили трупы огромной горой, облили нефтью и подожгли. Позже европейские эскадры заставили японцев уйти, а Порт-Артур стал русской крепостью.
Резиденция царского наместника, выстроенная в Старом городе, была красивым двухэтажным зданием с длинным балконом в половину второго этажа. Отдав камердинеру пальто и шапки, хронокорректоры демонстративно переложили оружие из карманов в саквояжи и сдали ручную кладь в гардероб.
– Отменно вы, господа, экипированы, – восхитился Григорович.
– Работа у нас опасная, – совершенно искренне вырвалось у Романа. – Приходится быть готовыми к неожиданностям.
Командиры броненосцев покачали головами, пытаясь представить подобную работу. Затем они поднялись по лестнице, оставили гостей в прихожей, пообещав сообщить о них его высокопревосходительству. Ожидание не пожелало затягиваться надолго. Буквально через считаные минуты Щенснович выглянул из роскошной двери, пригласив гостей принять участие в совещании.
Следом за ними зашел невысокий адмирал с бумагами в руке.

В кабинете наместника сидели за столом шесть адмиралов и пять генералов. Все носили бороды разной длины. У стены стояли два офицера в аксельбантах – вероятно, адъютанты. С десяток полковников и капитанов 1-го ранга сидели на стульях в сторонке, рядом с ними Щенснович усадил и путешественников, принесших недобрую весть. Роман весьма смутно представлял себе распределение обязанностей между собравшимися, а в лицо смог опознать лишь длиннобородого старца – командующего 1-й Тихоокеанской эскадрой вице-адмирала Старка, командира пехотной дивизии генерал-майора Кондратенко и Витгефта – толстяка в адмиральском мундире, похожего на первобытного человека или профессора Челленджера. Последний был начальником то ли штаба эскадры, то ли морского штаба наместника. Вообще система управления воинскими силами выглядела сложной и запутанной.
Не вставая с места во главе стола, заговорил наместник Маньчжурии:
– Господа… – Казалось, он скажет, что собрал их ради пренеприятнейшего известия. – Как знают многие из вас, из Санкт-Петербурга поступила шифрованная телеграмма. Япония отозвала своего посла и разорвала отношения с Россией. Нам давно известно, что японцы сосредоточили в своих портах десятки транспортных судов – вероятно, для быстрой перевозки больших воинских сил. Я уже предупредил о возможности скорого начала войны начальника Владивостокского отряда крейсеров и командиров наших стационеров в Чемульпо и Шанхае. Вчера мною отдан приказ начать мобилизацию запасных в Приамурье и формирование Третьего Сибирского корпуса. – Алексеев свирепо провел взглядом по рядам внимательных слушателей. – Государь гневался уже много недель и не раз говорил возмущенно: дескать, надо решить, что замышляют японцы. Подобное же положение, когда не ясно, будем ли мы воевать или нет, совершенно невыносимо. При этом нам не позволяли предпринимать решительные действия, но лишь повысить готовность эскадры и береговых войск. Господа, вы все должны отчетливо понимать, что в случае наихудшего развития событий помощь придет не скоро. Более всего следует нам уповать на стойкость наших офицеров, солдат, казаков и матросов, которым выпадает печальная, но славная доля показать миру, что русский дух и русская отвага равно сильны как в самом сердце России, так и на далеких азиатских окраинах империи.
Переведя дыхание, наместник посмотрел на Старка, вероятно намереваясь задать командующему эскадрой какой-то вопрос или отдать распоряжение. Однако затем Алексеев обратил взгляд на Григоровича и потребовал представить таинственных путешественников, имеющих особо важные сведения для доклада.
– Так точно, – отрапортовал командир «Цесаревича». – Князь Лобханидзе-Шадури и его спутник господин Кагебеев хорошо знакомы мне и капитану первого ранга Щенсновичу. Мы рассказывали вашему высокопревосходительству про встречу с ними пять с половиной лет назад на квартире профессора Крылова. Именно по их настоятельному совету была изменена программа строительства броненосцев, и сегодня мы имеем весьма сильный флот на Тихом океане.
– Помню, – буркнул Алексеев, с интересом посматривая на штатских участников военного совета. – Значит, это те самые любознательные советчики. Степан Осипович Макаров тоже много восторгов по их поводу высказывал… Слушаю вас, господа.
У князя Георгия немедленно прорезался грузинский акцент, и его светлость скромно посетовал на плохое знание русского языка. Не без труда сдержав богохульное проклятие, Роман был вынужден отдуваться в одиночку.
– Позвольте избавить ваше высокопревосходительство от подробностей шпионского ремесла, – начал он с легким поклоном.
– Безусловно, – кивнул Алексеев, отмахиваясь. – Не желаю ничего знать об этом.
Освободившись от необходимости выдавать источники собственной осведомленности, Роман изложил основные предостережения: через пять-шесть часов главные силы японского флота сосредоточатся возле островка Раунд, проведут разведку подступов к Артуру, и около полуночи от десятка до дюжины миноносных истребителей внезапно выпустят самодвижущиеся мины по кораблям, стоящим на внешнем рейде с поднятыми противоминными сетями.
– А в полдень атакуют «Варяга» в Чемульпо, – добавил князь Георгий. – Одновременно весь флот адмирала Того подойдет к Порт-Артуру, будет бомбардировать крепость.
– Да-да, Чемульпо, чуть не забыл, – спохватился Роман. – Вечером эскадра Уриу запрет наших в бухте и начнет высадку десанта. Нужно немедленно телеграфировать Рудневу, чтобы полным ходом бежал в Артур. «Кореец», «Сивуч» и «Маньчжур» пусть затеряются в океане – может быть, смогут ночью проскользнуть в крепость.
Изредка забывая про акцент, Гога скороговоркой дополнил его рекомендации:
– Отвести броненосцы с внешнего рейда, оставить снаружи только легкие корабли, поставить противоминную защиту, быть наготове к отражению внезапной атаки, береговым батареям также следить за морем. Кроме Чемульпо, Инкоу и Шанхая, два крейсера остались в Талиенване, их тоже вернуть надо.
Скептически прищурившись, Алексеев осведомился:
– Почему я должен вам поверить?
– Не надо верить. – Роман равнодушно пожал плечами. – Отправьте пару крейсеров на разведку. Через два часа «Новик» или «Аскольд» окажутся возле Раунда и смогут передать сообщение по беспроволочному телеграфу. Заодно встретят «Аргунь» и приконвоируют в Артур.
Толстый лысый генерал с длинными пушистыми усами высокомерно произнес:
– Самурайский кодекс чести не позволит японцам совершить нападение без объявления войны.
– Да, не верится в такое коварство, – согласился кто-то из адмиралов.
Они словно состязались в поисках отговорок, пытаясь убедить себя и друг друга в невозможности войны. Этим людям не хотелось воевать, и за долгие годы мирной жизни они привыкли, что могут управлять событиями, просто подписав приказ. Власть, потерявшая инстинкт самосохранения, обречена и тянет в могилу всю страну…
Стараясь выглядеть почтительным, Рома сказал вальяжно:
– Азия-с. Напасть исподтишка, воткнуть кинжал в спину – и тикать. Как горцы на Кавказе. Кишка тонка супротив равного противника открыто сражаться.
Георгий поддержал его:
– Да-да, азиатская натура. И при чем тут «буси-до»? Война – не состязание в благородстве. Самурайский кодекс не помешал им вырезать двадцать тысяч китайских жителей Порт-Артура.
Лысый генерал проговорил неуверенно:
– С другой стороны, ваше высокопревосходительство, общеизвестно, что желтопузые бегут из города. Полицмейстер докладывал, будто японский консул из Чифу наведался в Порт-Артур, арендовал английский пароход и второй день ездит по всему полуострову, собирая соплеменников. Сегодня вечером вроде бы уйдут в море.
Наместник энергично встал из-за стола, шагнул в сторону неизвестных ему гражданских, сурово глядя прямо в глаза. По сосредоточенному лицу легко читалась напряженная деятельность адмиральских извилин. Приняв решение, Алексеев проворчал, обратившись к Витгефту:
– Вильгельм Карлович, отдайте приказ «Варягу» и «Корейцу» покинуть бухту и провести учения в проливе. Завтра к полудню, если не появится японский флот, могут возвращаться в Чемульпо. Также следует оповестить «Джигита», «Разбойника», «Маньчжура», «Сивуча». Кораблям на внешнем рейде находиться в полной боевой готовности и спустить противоминные сети. Немедленно вернуть с берега всех офицеров и нижних чинов.
– Ваше высокопревосходительство, – снова подал голос Роман. – Дозвольте совет дать. Противоминные сети лучше ставить не раньше наступления темноты. Чтобы японские шпионы не заметили.
Покосившись на него, наместник кивнул и продолжил раздавать указания, обратившись уже к адмиралу Старку:
– Оскар Викторович, немедленно посылайте крейсера и миноносцы на разведку. Надо засветло обследовать подступы к Артуру. С наступлением темноты пусть ведут наблюдение, по возможности не показывая своего присутствия. А пароход английский задержать в порту.
– Будет исполнено. – Командующий эскадрой кивнул. – Может быть, выйдем в океан всей эскадрой и первыми ударим по японцам?
– Самому хочется, да нельзя, – со вздохом ответил Алексеев. – Государь не раз говорил, что не годится великой России начинать войну против маленькой страны. Пускай враг первый выстрел сделает, а там уж мы, перекрестившись, в бой ринемся.
Затем он разрешил младшим по званию быть свободными. Полковники и каперанги дружно поднялись. Еще раз посмотрев на гражданских, Алексеев осведомился, чем они намерены заниматься до полуночи.
– Мы бы, ваше высокопревосходительство, поискали себе жилье, – ответил Георгий. – Хотели бы по городу походить, осмотреться. А вечером, если будет на то ваше соблаговоление, желательно быть поближе к военному порту.
Алексеев машинально погладил бороду и приказал адъютанту приставить к дорогим гостям сопровождающего. Нетрудно было догадаться, что сопровождающему поручат присматривать за сомнительными путешественниками.

Назначенный сопровождать их штабс-капитан Антон Дымов оказался не жандармским, а пехотным офицером. Однако в шпионаже и борьбе с оным явно разбирался и старался навести разговор на тайную службу князя Георгия и господина Кагебеева. Хронокорректоры деликатно отмалчивались, жаловались на мигрень и задавали встречные вопросы про порт-артурскую жизнь и бордели.
Проблема военно-полевого секса вставала перед ними все отчетливей. В три предшествующих месяца скудный революционный паек полностью подавил мысли о женщинах, но теперь, откормившись в московских и питерских трактирах, молодые организмы требовали своего. К их радости, Дымов подтвердил, что в китайской части города много заведений подобного рода, и даже вызвался проводить гостей.
– Прекрасно! – провозгласил Гога. – Можете не сомневаться, добрая половина шлюх работает на японскую разведку. Мы будем распространять через них дезинформацию.
– Так японцы же в порту сидят, на пароходе, ждут отправления, – напомнил штабс-капитан. – Кончился шпионаж.
– Обрубить концы шпионажа не так уж легко, – возразил ему Роман. – Среди жриц древнейшей профессии могли быть оставлены японки, выдающие себя за китаянок. Да и настоящие китаянки, не исключено, завербованы японцами. Так что у нас обширное поле для работы!
Дымов устроил их в доходном доме на Бульварной улице. Добротное старое здание в самом центре Нового, или Европейского, города оказалось почти пустым – хозяин объяснил, что большинство жителей составляли японцы, сдавшие квартиры вчера или сегодня.
Двухкомнатные апартаменты, освобожденные для хронокорректоров семейством японского купца, были пока не готовы. Прислуга продолжала убираться, менять постельное белье. Достав из саквояжа пистолеты, Роман и Георгий деловито простучали рукоятками стены и обнаружили тайник, в котором лежали какие-то документы на японском языке. Обгорелые обрывки покрытых иероглифами бумаг нашлись и в печке.
– Жгли второпях, кое-что забыли забрать, – констатировал Рома. – Или побоялись брать с собой. Полиция могла устроить обыск в порту…
Как выяснилось, Дымов немного разбирался в японской письменности. С натугой прочитав несколько страниц, он побледнел и объявил, что в печке были сожжены списки агентов, но некоторые имена сохранились.
– Вот таким манером надо все японские квартиры обыскать, – назидательно сказал Гога.
Уважительно поблагодарив за помощь, штабс-капитан отвез их в азиатский город, показал хороший китайский ресторан «Белый лотос» и уехал, пообещав вернуться через полчаса. Когда он выбежал из ресторана, Рома жизнерадостно и громко – чтобы слышали работники заведения – потребовал:
– Ну-с, полковник, угощайте меня знаменитой дальневосточной кухней.
За долгие месяцы скитаний по давним временам он успел наслушаться рассказов Георгия о замечательных японских и китайских ресторанах в Москве будущего. Встреча с реальностью, как водится, разочаровала Романа. Было, конечно, вкусно и сытно, хотя больше всего понравился старый добрый шашлык из баранины. Безусловно, китайцы напрасно сдобрили мясо пряностями, но, в общем, Роман остался доволен. Всевозможные супы и салаты из мелко наструганных продуктов, равно как пельмени, особых чувств не вызвали.
Попутно хронокорректоры занимались дезинформацией. Притворившись опьяневшими от небольшой порции слабенькой рисовой водки, они громко рассказывая друг другу и окружающим: дескать, флот стоит на внешнем рейде, освещает себя прожекторами, но противоминные сети не поставлены. На интересный разговор откуда-то подтянулось несколько монголоидов, некоторые даже исподтишка записывали что-то в маленькие блокнотики.
Развивая успех, Гога долго пытался объяснить японскому шпиону, принимавшему заказ, что хочет утку по-пекински, однако тот не понимал настырного клиента. Даже когда Рома предложил произнести «Пекин» как «Бэйпин», его все равно не поняли. Сидевший за соседним столом европеец пришел на помощь, подсказав, что требуемое блюдо называется «бэйцзин каоя». Утку принесли, деликатес оказался вкусным, сосед подсел к ним и непринужденно представился:
– Рейли. Сидней Рейли. Британский журналист.
– Скоро вы увидите гибель русского флота и сможете написать сенсационный репортаж, – посулил ему Рома.
– Вы преувеличиваете, сэр. Я точно знаю, что крепость готова к отражению атаки.
Отмахнувшись, Гога заверил англичанина:
– Ни черта не готова, генацвале. Мы только что приехали на пароходе и видели эскадру в полной неготовности. Японцы будут идиотами, если не нападут сегодня или завтра.
– Князь, вы безусловно выиграете пари, – льстиво промурлыкал Рома.
Англичанин очень профессионально задавал уточняющие вопросы. Однако хронокорректоры, хлебнув слабенького саке, интересовались только публичными домами, где можно позабавиться с хорошенькими азиатками. Рейли посоветовал заведение бурятской княжны и колдуньи Изольды Курицыной. Внезапно появившийся Дымов устроил скандал, обвинил их в разглашении военных тайн и заставил уйти из ресторана. Затаившись в уличной темноте, они видели, как Рейли и два китайца покинули «Белый лотос» вслед за ними. Англичанин велел рикше гнать на почту, а китайцы юркнули в лабиринт переулков.
– Журналист спешит телеграфировать сенсацию в свою редакцию, – понимающе усмехнулся штабс-капитан. – А китайцы, вероятно, работают на японскую разведку.
– Либо они не китайцы, но японцы, – зевнув, предположил Рома. – Наверняка у них есть способ сообщить новость своему командованию. Кстати, британец – тоже шпион.
Дымов не поверил, но хронокорректоры не стали его переубеждать, потому как буквально падали с ног от усталости. Поход по девочкам решено было перенести на более позднее время. В шесть вечера они добрались на свою квартиру, штабс-капитан пообещал заехать за ними за два часа до полуночи.
В доме шли повальные обыски. Офицеры в жандармских, армейских и полицейских мундирах тщательно шмонали освобожденные квартиры, и время от времени удивленные крики извещали о новых интересных находках.
Однако никакой шум не помешал двум гостям из иного времени крепко заснуть. Ночью Дымову пришлось изрядно потрудиться, чтобы растолкать обоих.

Глава 15
Первые залпы другой войны

Золотая гора господствовала над узким – всего метров триста – проходом между внутренним и внешним рейдами Порт-Артура. Здесь стояли древние короткоствольные мортиры калибром 9 дюймов. Ниже по склону, на самом берегу, притаилась батарея Электрического утеса, вооруженная дальнобойными десятидюймовками. На другой, западной, стороне прохода светил маяк на полуострове Тигровый Хвост.
Чуть в стороне от мортир Золотой горы, где был оборудован наблюдательный пункт с каменными укрытиями и неуклюжими подзорными трубами, толпилась свита наместника. Разглядеть сверху удалось лишь лучи прожекторов, бегавшие по темной поверхности моря. Прожектора демаскировали корабли на рейде, но при удачном стечении обстоятельств могли облегчить прицеливание по вражеским истребителям.
Незнакомый флотский лейтенант подошел к свите, объявив:
– Господа, Евгений Иванович приглашает вас на главный наблюдательный пункт.
До каменного укрытия требовалось пройти не больше сотни шагов, и на середине пути внезапно стало темно. Нервы подвели: Рома подумал, что начинается бой, но всего-навсего погас маяк. Забеспокоившись, он спросил:
– Неужели японские диверсанты вывели маяк из строя?
Лейтенант успокоил его:
– Маяк отключен по приказу наместника. Чтобы затруднить японцам ориентирование.
– Разумно, – проворчал Георгий.
Когда они подошли, кто-то из флаг-офицеров кричал в телефонную трубку:
– Да! Да! Его высокопревосходительство дает разрешение! Пусть убираются к чертовой матери!
Адмирал-наместник Алексеев раздраженно выражался на матерно-морском наречии. В интервалах между взрывами богохульства наместник выкрикивал озлобленно:
– Не хватало еще накануне войны испортить отношения с англичанами! Придется отпустить мерзавцев!
– Никто не доказал, что война случится, – небрежно сказал кто-то из свитских.
– Очевидно, высадка японского десанта в Корее – недостаточное для вас доказательство! – рявкнул наместник.
Усатый лысый генерал, выступавший на дневном совещании, почтительно доложил:
– Ваше высокопревосходительство, полицмейстер в панике. Обыски в брошенных японских жилищах много любопытного показали. Похоже, враг давно готовился к нападению.
– Знаю, – буркнул Алексеев. – Вздрючить бы вашего полицмейстера. Он должен был обнаружить признаки шпионства гораздо раньше. Плохо работают жандармы, барон.
Барон, наверное, комендант крепости, генерал Стессель, подумал Роман. Продолжавший гневаться наместник потребовал отчета про корабли, застигнутые тревогой за пределами Порт-Артура. Контр-адмирал, имени которого люди будущего не знали, ответил:
– «Маньчжур» и «Сивуч» возвращены и стоят на внешнем рейде. Крейсера «Джигит» и «Разбойник» еще засветло пришли из Дальнего.
– Крейсера? Парусные шаланды с игрушечными пушками! – презрительно бросил Алексеев. – Меня «Варяг» интересует.
– Новых сообщений нет, – доложил адмирал. – Консул в Чемульпо сообщает, что «Варяг» и «Кореец» покинули бухту за час до прихода японской эскадры. Будем надеяться на лучшее.
Все дружно сняли головные уборы и перекрестились, призывая на подмогу святых угодников. Георгий шепнул еле слышно:
– Надо бы почаще крестом себя осенять. Иначе сильно выделяемся в толпе.
Надев фуражку, наместник принялся вспоминать недавние события, свои частые телеграммы в Санкт-Петербург, уклончивые ответы министров и других придворных бездельников. Две недели назад, когда министр иностранных дел запретил послам в Токио, Пекине и Сеуле сообщать Алексееву ежедневные новости, наместник подал прошение об отставке.
– Государь отставку не принял, – сердито рассказывал он. – Однако за мной поезд прислали, чтобы в столицу вернуть. А тут еще эти двое советы дают!
Наместник сердито кивнул на стоявших поблизости Рому и Георгия. Предупреждая упреки, Роман осведомился, почтительно приложив шляпу к груди:
– Ваше высокопревосходительство, что показала крейсерская разведка? Они встретили «Наманган»?
– Заметили вдали дымы возле Раунда, – равнодушно ответил Алексеев. – С наступлением темноты крейсера вернулись на рейд. А пароход не видели. Как прикажете понимать…
Его прервал докатившийся с моря пушечный выстрел.

Для пришельцев из будущего неизбежность войны представлялась очевидной. И не только потому, что они читали напечатанные в будущем книги. Они видели и другие книги, описывающие уже не существующую реальность, и события, изложенные в этих книгах, больше не произойдут либо произойдут иначе. Неотвратимость коварной атаки миноносцев становилась понятной из простого набора фактов.
Однако люди этого времени не придавали фактам должного значения. Генералы и адмиралы, служившие много десятилетий, не умели сделать элементарные логические выкладки. Бегство японцев из Порт-Артура, высадка десанта в корейских портах, исчезновение задержанного японцами «Намангана», неизвестные корабли в полусотне миль от крепости – предки почему-то не решались сложить кусочки мозаики в ясную картину. Потому-то вспыхнувшая канонада стала для них полной неожиданностью.
– Кто приказал открыть огонь?! – прокричал наместник. – Почему стреляют?!
Уже в первую свою афганскую неделю Роман уяснил, что в ночном бою ориентироваться трудно. Сейчас он вообще плохо понимал, что происходит. По морю скользили полосы бледного света, испускаемые прожекторами. Повсюду сверкали выстрелы: частые вспышки скорострельных малокалиберных пушек и длинные языки пламени, выбрасываемые стволами шестидюймовок. Разрывов не было видно в кромешной тьме зимней полуночи.
Неожиданно примерно в двух-трех километрах от наблюдательного пункта разорвала мрак яркая вспышка, осветившая чью-то палубу, мачты и трубы. Пламя взрыва быстро погасло, но неудачливый корабль загорелся. Почти тотчас же адъютант доложил, держа в руке телефонную трубку:
– Ваше высокопревосходительство, «Цесаревич» и «Калита» передали по беспроволочному телеграфу, что видят неизвестные миноносцы. «Севастополь» сигналит прожектором, что стреляет по миноносцам.
– Значит, все-таки японцы, – сказал Стессель и перекрестился.
– Может быть, японцы, – прорычал наместник. – А может, с перепугу миноносцы почудились.
– Но ведь кого-то подстрелили, – примирительно заметил Витгефт. – Хорошо горит.
Капитан 1-го ранга, состоящий при свите наместника, оторвавшись от подзорной трубы, жалобно проговорил:
– Господа, там горит вовсе не миноносец. Это английский пароход «Фули», на котором японские граждане бежали.
– Какой позор! Расстрелять мирный пароход! – Алексеев схватился за голову. – Голубчик, посмотрите, сильно ли поврежден пароход.
Приложившись к окуляру, каперанг долго молчал, затем произнес упавшим голосом:
– Виноват, ваше высокопревосходительство… судно заваливается на правый борт и скоро пойдет ко дну.
Разъяренный наместник потребовал передать всем флагманам строжайший приказ: немедленно прекратить огонь. Установленный на горе прожектор заморгал световой морзянкой. Стрельба на море не прекращалась, теперь, на пятой минуте канонады, все чаще стреляли пушки большого калибра. Результатом стал сильный взрыв в километре или двух от горящего «Фули». Алексеев закричал:
– Они друг друга перетопят! Повторите приказ, чтобы прекращали стрельбу. Повторите приказ по беспроволочному телеграфу!
Офицеры штаба терзали телефоны, передавая на береговой узел связи приказы наместника. В этой суматохе полным сюрпризом для всех, включая хронокорректоров, стали фонтаны пламени, взметнувшиеся у береговой кромки Тигрового Хвоста.
– Это еще что такое? – осведомился ошеломленный Стессель. – Взрыв на прибрежной батарее?
Гога громко возразил:
– Наверное, выпущенные залпом торпеды взорвались, ударившись о скалы.
– Торпеды? – насмешливо переспросил Алексеев. – И кто же приказал миноносцам стрелять торпедами?
– Наверное, вице-адмирал Хейхатиро Того, – с милой улыбкой предположил Гога.
Один из броненосцев поднял луч прожектора вертикально вверх – это был сигнал эскадре прекратить огонь. Спустя минуту или чуть раньше поднялся столб света над другим кораблем. Флагманы повторяли прожекторами приказ наместника, стрельба действительно ослабла, но не прекратилась – некоторые корабли продолжали с чрезмерным усердием опустошать снарядные погреба. Алексеев бесился, грозил снять погоны со злодеев, но вдруг загремели батареи, расставленные на Тигровом Хвосте.
В море вспыхнуло пламя – это разгорался пожар на небольшом корабле, который малым ходом ковылял в полукилометре от суши. Артиллеристы береговой обороны расстреливали именно его, и несколько снарядов малого – три или пять дюймов – калибра поразили медленную цель. Развернувшись, подбитый корабль выбросился на мелководье. В следующую минуту русские броненосцы и крейсера на внешнем рейде вновь открыли частый огонь. С небольшой задержкой принялись постреливать корабли во внутренней гавани.
Посыпались доклады. С «Ивана Грозного» видели прошедшую близко торпеду и не сомневались, что на промелькнувшем миноносце кричали «банзай». Одна торпеда запуталась в противоминных сетях «Цесаревича». Крейсер «Аскольд» передавал, что потопил бортовым залпом один миноносец и попал в другой, который выбросился на берег. «Князь Игорь» рапортовал о попадании восьмидюймовым снарядом в миноносец, пытавшийся выпустить торпеду.
В следующие четыре-пять минут еще три торпеды взорвались на кромке берега, сильный взрыв случился на крейсере «Паллада», две торпеды застряли в противоминных сетях «Ретвизана», «Иван Грозный» подстрелил и протаранил миноносец под японским флагом, миноносец «Стерегущий» поднял из воды двух японских матросов. Командир мортирной батареи № 5 донес по телефону, что приткнувшийся поблизости японский миноносец пытался стрелять по ним из пушек и был разгромлен выпущенными с небольшого расстояния девятидюймовыми бомбами.
– И как прикажете понимать это безобразие? – осведомился взбешенный Алексеев. – Неужели все-таки война?
– Будем надеяться, что произошло недоразумение, – бодро предположил Витгефт.
– Хорошо недоразумение! – рявкнул наместник и обернулся к Стесселю. – Анатолий Михайлович, распорядитесь отправить отряд на корабль, который выбросился возле пятой батареи.
В море грянул сильный взрыв, озаривший профиль броненосца старого типа. Стрельба продолжалась, и стал виден горящий корабль, уходивший прочь от берега. Офицер, командовавший сигнальным прожектором, подбежал к наместнику и возбужденно произнес:
– Позвольте доложить, ваше высокопревосходительство, «Пересвет» сообщил о взрыве мины рядом с бортом. Открылась небольшая течь.
– Война, – резюмировал наместник и воинственно добавил: – Ох и несладко придется вероломным япошкам.
Следуя общему примеру, Гога и Рома тоже перекрестились, чтобы не выглядеть белыми воронами.
Часы показывали 0.24. Корабли продолжали стрелять, «Аскольд», «Диана» и «Новик» догнали пытавшийся сбежать подбитый миноносец и расстреляли с пятнадцати кабельтовых, подобрав нескольких пленных.

Штаб крепости оказался поблизости – на обратном склоне горы Золотой, на окраине Старого города. Здесь творился сущий кавардак, офицеры с обезумевшими глазами бегали по коридорам, много хриплых голосов орали в телефонные трубки так яростно, что могли бы даже без всяких проводов докричаться до броненосца, стоявшего в трех милях от берега.
Во втором часу ночи множество разрозненных рапортов начали складываться в более-менее логичную картину первого сражения необъявленной войны. Были взяты в плен моряки с трех истребителей, они же дестройеры: выбросившийся на берег «Икадзучи», утонувшие «Никкомару» и «Синономе». Два пленных офицера говорили на немецком и английском языках, поэтому их удалось допросить.
Если сложить донесения всех русских кораблей, принимавших в участие в бою, то было потоплено не менее четырнадцати миноносцев на внешнем рейде и два на внутреннем. Однако пленные моряки уверяли, что в атаку на Порт-Артур были брошены лишь три отряда по четыре контрминоносца-дестройера в каждом. Японцы имели приказ потопить как можно больше кораблей на внешнем рейде, причем главное внимание обратить на новейшие броненосцы и броненосные крейсера.
Английский пароход «Фули» был потоплен в самом начале боя торпедами дестройера «Икадзучи», на котором держал флаг командир 2-го отряда Ичиро Исида. Поняв, что произошла трагическая ошибка, капитан 2-го ранга Исида не перенес позора и совершил обряд харакири.
К удивлению японцев, корабли эскадры словно ждали нападения и открыли огонь, едва миноносцы появились в лучах прожекторного света. Под недружным и неприцельным, но плотным градом снарядов истребителям приходилось непрерывно маневрировать, поэтому торпедные выстрелы получались неточными. Несколько поврежденных русскими снарядами миноносцев вернулись в открытое море, не сумев приблизиться на дистанцию выпускания самодвижущихся мин. Пленный лейтенант с «Никкомару» божился, что видел, как уже на второй минуте боя русский снаряд причинил тяжелые повреждения дейстройеру «Касумо», который малым ходом покинул акваторию.
Одна из японских торпед угодила в корму «Паллады», повредив рулевое управление. Крейсер имеет течь, но своим ходом вошел в бухту и был подтянут к доку портовыми буксирами. Много торпед запуталось в противоминных сетях разных кораблей. Не повезло броненосцу «Пересвет» – торпеда попала ему в сеть, но все-таки взорвалась, не коснувшись борта. Хотя сквозной пробоины нет, корпус ниже ватерлинии прогнулся внутрь, образовались зазоры между стальными листами, вода поступает в отсеки, но помпы справляются с откачкой.
– Ужасно, просто ужасно! – восклицал наместник, не знавший, что в другой реальности подобная атака завершилась куда удачнее для противника. – Броненосец и крейсер повреждены и надолго вышли из строя, тогда как у неприятеля всего лишь три миноносца потоплены. Завтра же выведем эскадру в море и дадим баталию негодяю Того.
– Не дадите, коли Того будет знать, что наши лучшие корабли в целости остались, – засмеялся Рома. – Японцев обмануть должно, иначе не решатся сучьи дети приблизиться к Артуру.
Предки не имели ни малейшего представления о тонком искусстве дезинформации. Пришлось изрядно потрудиться, разъясняя самые простые правила тайной войны. Кажется, адмиралы все-таки поняли азы, а большего от них пока не требовалось.
Ближе к двум часам ночи Дымов привез хронокорректоров к заведению мадам Курицыной, а тем временем аппараты беспроволочного телеграфа на броненосцах и крейсерах гнали в эфир панические радиограммы. Если верить этим отстуканным азбукой Морзе депешам, то в результате минной атаки было потоплено не меньше десятка русских кораблей 1-го ранга.

Оставшийся снаружи Дымов успел объяснить хронокорректорам, что мадам Изольда перекупила несколько популярных шлюх у поспешно уезжавших японских бандерш. В зале с диванами грустно играл музыкальный ящик, проститутки скучали без клиентов. Здесь же, как и предполагалось, изнывал в ожидании осведомленных путешественников английский резидент Сидней Рейли.
Георгий громко провозгласил с порога:
– Всем шампанского! Я выиграл пари!
Персонал ожил, набежала дюжина «девочек» и даже клиенты – заводской инженер, два купца и журналист издававшейся в Порт-Артуре газеты «Новый край». Роман объяснял благодарной публике:
– Его светлость князь Лобханидзе-Шадури заключил пари с членом августейшей семьи на десять тысяч золотом. Выиграл, господа! Как и предрекал князь Георгий, в первом бою русский флот потерял несколько кораблей, а японцы потерь не понесли.
– Я слышала какой-то шум, – томно произнесла мадам Изольда с очень сильным восточным акцентом. – Это были выстрелы?
Рейли суетливо поинтересовался:
– Что же случилось? Неужели все-таки началась война?
– Не знаю, война или нет, но стреляли много, – возбужденно произнес Гога. – Лично я подозреваю, что никаких японских миноносцев на самом деле не было.
– Тот лейтенант с «Ивана Калиты» то же самое сказал, – подтвердил Рома. – Увидели в темноте какую-то тень и начали палить во все стороны. Сами свои корабли перетопили. «Ретвизан» потопил «Цесаревича», приняв за японский корабль, а «Ивана Грозного» и самого «Ретвизана» свои же миноносцы на дно пустили.
– Господа, в такую неразбериху трудно поверить. – Рейли недоверчиво насупился. – Потоплены лучшие русские корабли?
Допив шампанское, Роман отмахнулся, с интересом разглядывая шлюх. Все они были сильно потрепаны, безвкусно накрашены и вообще несимпатичны. Разочарованный хронокорректор буркнул рассеянно:
– Не знаю, совсем потоплены или нет, но сильно повреждены – это наверняка. Советую утром съездить в горы и посмотреть на внешний рейд – которые не утонули, наверняка выбросились на берег…
Перебив его, Гога потребовал у хозяйки лучших девочек. Мадам Изольда, сидевшая рядом с ним на диване, гадала по руке «князя» и, поманив пару шлюх, продолжала:
– …Я вижу по линии, что вы – настоящий кахетинский князь… вы приплыли в Порт-Артур сегодня на пароходе… несколько лет назад вы дали какие-то важные советы русским адмиралам… а сегодня были на приеме у наместника…
«Много же резидентура про нас успела накопать за полдня, – удивился Роман. – Можно не сомневаться, англичане поделились информацией…»
– Маладец, шени деда магитханум, – сказал князь и тут же поморщился. – Ты мне этих уродин предлагаешь?
Курицына принялась заверять: мол, самый лучший товар, и вообще Ксюшка с Боженкой – настоящие сербиянские аристократки, но разборчивые клиенты остались недовольны. Обе «девочки» едва держались на ногах и матерились, как торговки с одесского Привоза, где и были, видимо, завербованы в бордель. Рома даже подумал, что девки – такие же сербиянки, как сама Изольда – бурятка. Он не сомневался, что на самом деле бандерша была японкой.
Впрочем, Изольда не стала пререкаться и предложила гостям сравнительно свеженьких азиаток. Удовольствие получилось так себе – доставшаяся Роману шлюха лежала бревном и нудно расспрашивала:
– Крейсера «Диана» тоже утонула?.. Крейсера «Новика» тоже утонула?.. Броненосица «Пересвета» утонула?..
Лишь удовлетворив свое любопытство, она удовлетворила Рому.

Светало по-зимнему поздно. В экипаже по пути на гору Дымов рассказал:
– Как вы и предсказывали, ночью бордель покинула одна из проституток и велела рикше бежать в китайский город. Она провела с полчаса в доме китайского торговца, после чего вернулась в заведение.
– Вам удалось проследить за рикшей?
Георгий задал этот вопрос без особой надежды на положительный ответ.
– Было непросто, но удалось, – самодовольно сообщил штабс-капитан. – Когда мы вошли в дом, хозяин сделал харакири, так что допросить не удалось. Мы обыскали дом и нашли фотографию хозяина в мундире японского моряка. Среди бумаг найдены шифры, отчеты о состоянии крепостной обороны, подробная запись того бреда, который вы диктовали шлюхам. Что самое удивительное, в доме был аппарат беспроволочного телеграфа.
Покачав головой, Рома сказал ошеломленно:
– О конспирации ни малейшего представления…
– Хранить собственный портрет – очень глупо, – согласился Гога. – Будем надеяться, шпион успел отстучать хотя бы часть дезинформации.
– У него было не меньше трех часов, – сказал Дымов. – Мог бы и поторопиться.
С наблюдательного пункта на горе сразу бросались в глаза изменения. Эскадра уже не стояла в четыре ряда, но рассредоточилась по внешнему рейду. Со стороны открытого моря на рейд медленно входил четырехтрубный крейсер.
Приветствовав хронокорректоров как почетных гостей, капитан 1-го ранга Эбергард, флаг-капитан штаба начальника эскадры, доверительно сообщил, показывая на море:
– «Варяг» прорвался. Привел с собой пароход «Аргунь». Сообщает, что с зюйд-оста приближается большая эскадра. – Кашлянув, он добавил официальным тоном: – Господа, его высокопревосходительство приглашает вас отзавтракать.
Приглашение показалось весьма своевременным, однако поесть досыта не удалось. За столом оживленно обсуждали ночной бой. Как выяснилось, из воды были выловлены еще полсотни матросов-японцев, и стало понятно, что потоплены не три, а четыре миноносца. Потом сигнальный пост сообщил о приближении неприятеля. Хотя понятно было, что на дальность выстрела японцы подойдут не скоро, все поспешно поднялись, устремившись к зрительным трубам.
Лишь несколько человек, сохраняя хладнокровие, допили кофей. Хронокорректоры, встав из-за стола, прихватили бутерброды. Стрелки часов приближались к одиннадцати.

Туманная дымка быстро рассеивалась, открывая взглядам японский флот. Адмирал Того выстроил полтора десятка кораблей в одну кильватерную колонну. Первыми шли шесть броненосцев с «Микасой» в голове, за ними – пять броненосных крейсеров, и замыкали строй пять легких крейсеров, которым в боевом ордере делать было нечего. Роман отметил мысленно, что Хейхатиро Того шаблонно вытягивает все корабли в единую линию.
На стеньгах японского флагмана поднялись разноцветные флажки морского кода, и сигнальщики сообщали, что Того призывает подчиненных стараться изо всех сил ради решительной победы.
Вражеская колонна шла точно на Золотую гору. Приблизившись к русским кораблям примерно на 8 верст, или 45 кабельтовых, японцы начали выполнять последовательный поворот на вест, обращая к противнику правый борт. В 11.55 легший на новый курс «Микаса» выстрелил из носовой башни, снаряд упал в воду, взметнув фонтан, между «Ретвизаном» и «Цесаревичем». Алексеев поднял руку, видимо собираясь махнуть и приказать открыть огонь. Однако многие корабли уже окутались пороховым дымом, выбрасывая снаряды в сторону противника.
Бой развивался сумбурно. Русские корабли неторопливо набирали ход, японцы шли колонной – от Золотой к Тигровому Хвосту. Вслед за броненосцами загрохотали береговые батареи. Никто не управлял хаосом битвы, не пытался сосредоточить огонь на вражеских флагманах. Море буквально кипело от множества водяных столбов, поднимавшихся над взрывавшимися снарядами.
Вскоре начались попадания. То на русских, то на японских кораблях сверкало пламя разрывов.
Сигнальщики докладывали:
– Попадание в носовую часть японского флагмана…
– Снаряд угодил во второй японский броненосец…
– Попадание в «Полтаву», труба разбита…
– Два снаряда попали в третий японский броненосец…
– Взрыв на «Цесаревиче»…
– Попали в «Ретвизан»…
– Снесло переднюю трубу на «Аскольде»…
Около 12.10 в действиях Тихоокеанской эскадры наметился какой-то порядок. Адмирал Старк, почему-то державший флаг на старом «Петропавловске», передавал команды флажками. Броненосцы малым ходом двинулись параллельно японскому кильватеру, при этом «Ретвизан», «Петропавловск», «Севастополь» и «Полтава» стреляли по передним японским броненосцам, а «Цесаревич», «Иван Грозный» и два новых броненосных крейсера бросились на голову второго отряда противника. Ромбическое расположение башен обеспечивало сильный огонь по курсу, поэтому «Идзумо» и «Адзумо» получили до десятка попаданий. Составившие отдельную колонну «Победа», «Аскольд», «Варяг» и «Диана» двинулись на хвост отряда броненосных крейсеров, на них же нацелились батарея Золотой горы и стоявший на якоре поврежденный «Пересвет».
Гога пробормотал с сожалением:
– Стреляют кто куда. Каждый корабль выбирает себе цель и лупит.
– Таким разнобоем они многого не добьются, – согласился Роман.
Какой-то японский корабль огрызнулся залпом в сторону Золотой горы, два снаряда разорвались на батарее в сотне шагов от Романа и Георгия. Оба чисто рефлекторно легли и стали отползать к каменному брустверу наблюдательного пункта. Рома почувствовал неприятную слабость, руки дрожали, хотелось спрятаться в окоп, однако никаких окопов тут не имелось. К счастью, больше японцы по батарее не стреляли.
Несколько снарядов крупного и среднего калибра угодили в приблизившихся к японцам на двадцать кабельтовых «Ивана Грозного», «Цесаревича», «Ивана Калиту» и «Князя Игоря». Выстрелы с атакующих русских кораблей причинили серьезный ущерб головным броненосным крейсерам – на «Идзумо» взорвалась кормовая башня и начался пожар, «Адзумо» получил пробоину в ватерлинию от удачного залпа русских двенадцатидюймовок. Пока отряды кораблей маневрировали, обмениваясь ударами, стрелявший с якорной стоянки «Пересвет» и батарея Электрического утеса накрыли точными залпами хвост второго отряда, пробив броню броненосным крейсерам «Иватэ» и «Токива».
Вероятно, Того заметил бедственное состояние броненосных крейсеров и отдал приказ. Японские корабли повернули «все вдруг», двинувшись обратным курсом – с веста на ост. При этом перед наседавшим отрядом русских оказался «Якумо», за несколько минут получивший с близкого расстояния до десятка снарядов калибра 12 и 8 дюймов, после чего выкатился из строя. «Цесаревич», имевший пробоину в носу на уровне ватерлинии, также отвернул в сторону берега.
– Нечетко японцы маневр выполнили, – злорадно прокомментировал Рома. – При развороте половина кораблей покинула кильватер.
– В нашей реальности было так же, – напомнил Георгий. – Через год в Цусиме они будут увереннее маневрировать.
Минут пять, начиная с 12.20, эскадры интенсивно перестреливались на встречных курсах, после чего флагманский «Петропавловск» повернул влево на зюйд. Русская колонна стала охватывать хвост неприятельского строя, сосредоточив огонь на «Микасу», который теперь замыкал японский кильватер. Вокруг «Микасы» непрерывно поднимались фонтаны, сквозь которые два-три раза сверкнуло красное пламя – снаряды взрывались об броню.
Оставшийся без внимания быстроходный легкий крейсер «Новик» укрывался, словно щитом, громадным корпусом «Ивана Грозного» и внезапно метнулся в атаку, приблизился к «Иватэ» на милю, получил восьмидюймовый снаряд, но выпустил торпеды, после чего резко отвернул. Одна торпеда угодила в носовую часть броненосного крейсера, «Иватэ» замедлил ход и немедленно был обстрелян всеми, кто находился поблизости. Судя по выкрикам, в «Иватэ» попали даже древние мортиры Золотой горы.
Нервы адмирала Того не выдержали, и в 12.31 был поднят приказ отступать. Броненосец «Хатсузе» прикрыл собой тяжело поврежденный «Иватэ», тоже получил несколько снарядов, но японцы уходили в море, и Старк явно не собирался их преследовать. Русские корабли нестройно возвращались к местам стоянки.
Лишь неугомонный Щенснович бросился в погоню, расстреливая «Хатсузе», «Иватэ» и следовавший с ними легкий крейсер. После короткой заминки к «Ретвизану» присоединились «Севастополь» и «Князь Игорь». Завязался сумбурный бой, обе стороны получили несколько попаданий, японский легкий крейсер схлопотал крупнокалиберный снаряд и лишился хода, но на «Севастополе» начался пожар, и на этом сражение закончилось.
– Мне стало страшно, – признался Гога, вернувшись к столу и налив себе вина. – Жаль, водки на столе нет или коньяка – было бы кстати. Помню, в позапрошлом… точнее, через сто четыре года… в общем, нашу колонну на марше грузинская артиллерия накрыла.
– Знаю, очень неприятное ощущение, много раз в Афгане попадал под обстрел… – Рома тоже налил себе полный фужер. – Ну, давай за успешное начало войны.
К ним подтягивались остальные. Алексеев, пребывавший в приподнятом настроении, пригласил всех в свой дворец для продолжения банкета.
Они успели выпить за здоровье государя, за победу в первых боях и за грядущую победу в войне, когда в гостиную дворца вошли приглашенные герои дня: Старк, младшие флагманы, командиры кораблей.
Свирепо глядя на командира «Новика», наместник прорычал:
– Капитан второго ранга фон Эссен, я наблюдал с Золотой горы. Вас не было видно за взрывами снарядов. Как вы смели? Как вы дерзнули днем идти в лобовую минную атаку? Я на вас уже крест поставил, а вы живы. – Ухмыльнувшись, Алексеев продолжил: – Впрочем, победителей не судят, а посему, Николай Оттович, поздравляю вас с золотым оружием! – Он вернулся на прежнее место во главе стола, поднял бокал и провозгласил: – Господа! Команды судов, а также прислуга артиллерийских батарей действовали с отличным мужеством, стойкостью и в образцовом порядке. Потому считаю возможным, в исполнение высочайшей его величества воли, назначить следующие награды. По шести знаков отличия Военного Ордена четвертой степени на роту судам первого ранга…
Он долго перечислял, кому какие полагаются награды, после чего неожиданно добавил, что князь Георгий, как и спутник его инженер Кагебеев, также награждаются орденом Анны 4-й степени и призываются на воинскую службу в качестве вольноопределяющихся при штабе наместника.
– Почему меня записываете вольнопером? – обиделся по-восточному самолюбивый князь Георгий. – Мы оба – офицеры.
Совместное действие алкоголя и эмпатизатора довершило сцену. К вечеру произведенные в очередные звания штабс-капитан Лобханидзе-Шадури и подпоручик Кагебеев уже носили военные мундиры.

Глава 16
Долгая дорога в сопках

Большую часть войны составляли вовсе не кровавые сражения, лихие налеты или рискованные перестрелки, но – скучные передвижения по театру боевых действий. Не много веселья прибавляли и непременные стычки в штабе Маньчжурской армии.
В середине марта приехал назначенный командовать армией недавний военный министр генерал от инфантерии Куропаткин. Как известно было хронокорректорам, генерал обожал писать множество бумаг по любому поводу, но сражений решительно избегал. На сей счет хронокорректоры заранее наябедничали наместнику, тот разгневался и выдал им грозную бумагу с полномочиями: следить за наиточнейшим исполнением моих приказаний. В штабе Куропаткина адмиральских любимчиков возненавидели, но ничего не могли поделать и выжидали подходящий момент, чтобы от них избавиться.
Пользуясь положением фаворитов Алексеева, они добились, чтобы Куропаткин отправил в Корею 3-й Сибирский корпус генерала Засулича, сформированный из трех пехотных бригад. Обосновавшись на позициях возле Пхеньяна, корпус разбил авангард японцев, после чего неделю отбивал атаки подходивших с юга вражеских дивизий, причинив неприятелю тяжелый урон. Затем под давлением превосходящих сил Засулич начал отход, непрерывно тревожа противника налетами многочисленной кавалерии генералов Мищенко, Самсонова и Ренненкампфа. Возле Пакучана, в сотне верст от пограничной реки Ялу, русским удалось изрядно потрепать 2-ю японскую дивизию, но подоспевшая гвардейская дивизия вынудила 3-й корпус отойти дальше на север.
От главнокомандующего и наместника войска получили приказ укрепиться на северном берегу реки Ялу, которую китайцы называли Ялуцзянь, и не позволить японцам прорваться из Кореи в китайскую часть Маньчжурии. Местность выглядела неважно – в нескольких верстах за спиной холмистая равнина превращалась в лабиринт густонаселенных долин, рассеченных невысокими хребтами гор.
Пасмурным утром 19 апреля Гога и Рома стояли на берегу Ялу в окружении целого сонма исторических персонажей, служивших при штабе Маньчжурской армии. Здесь были будущий командир польского корпуса Довбор-Мусницкий, будущий диктатор Крыма «черный барон» Врангель, будущий украинский гетман Скоропадский, будущий автор учебника стратегии Свечин, будущие командармы Восточно-Прусской операции Ренненкампф и Самсонов, будущий военный атташе в Париже, автор знаменитых мемуаров Игнатьев.
– Господа офицеры, – сказал командующий участком генерал Кашталинский. – Я совершенно не понимаю, почему представители штаба наместника привезли нас в эту излучину. Мне кажется, что направление на Тюренчен наименее опасно.
С генералами полагается разговаривать почтительно, поэтому Рома воздержался от мата, но напомнил вежливым рычанием:
– Ваше превосходительство, у нас приказ адмирала Алексеева проследить, чтобы войска наладили прочную оборону по всему берегу реки. Как вы понимаете, коли сумеют японцы прорваться на другой берег, им будет открыта дорога на Мукден. Иными словами, противник получит шанс быстро перерезать единственную дорогу, соединяющую нас с Порт-Артуром и Первым корпусом генерала Штакельберга.
– Что вы предлагаете? – безнадежным голосом осведомился Кашталинский. – Не думаете же вы, что генерал Куроки попытается прорваться здесь, через многочисленные протоки…
– Весьма удобная местность, – отрезал Гога. – Река выгибается на юг, то есть противник будет занимать охватывающее положение, тогда как наши позиции окажутся простреливаемы со всех сторон.
С немалым трудом удалось убедить собеседников оборудовать на берегу окопы с ходами сообщения, подготовить закрытые позиции для артиллерии. Предложение оставить часть сил на южном берегу для контрудара во фланг было встречено в штыки, но хронокорректоров неожиданно поддержали кавалерийские командиры. Гвардейские капитаны Игнатьев и Свечин также соглашались, что на этой позиции можно дать решительное сражение. Смирившись, генерал Кашталинский приказал пригнать сюда саперов и копать траншеи для войск, отходящих с юга. Офицерам генштаба он поручил разработать план боя.
– Японцы любят обходные маневры, – предупредил Рома капитана Игнатьева. – Вы должны предусмотреть сильный резерв для парирования – рекомендую подумать о конном отряде Мищенко.
– Прекрасная идея, – кивнул Игнатьев. – У него почти двадцать казачьих сотен, добавим две батареи и полк пехоты.
Важный разговор пришлось прервать. К людям будущего подошел Довбор-Мусницкий, сопровождавший давнего их знакомого. Козырнув, штабс-капитан Дымов сообщил:
– Адмирал Алексеев приказал немедленно доставить вас в Порт-Артур.
Хронокорректоры печально переглянулись. Ездить верхом оба не умели, в армии об этом уже знали, посмеивались и косо посматривали. Впрочем, штабс-капитан приготовил для них двуколку с возницей. Через три часа они были на станции, где до самого вечера ждали прибытия поезда.

От узловой станции Мукден в сторону корейской границы проложили рельсы в одну колею. Сейчас по дороге приближался воинский эшелон, а на импровизированной станции скучали несколько возвращавшихся в штаб офицеров и полсотни раненых солдат с санитарами. Здесь же деловито чистили коней охранявшие станцию казаки.
Отчаявшись разговорить унылых спутников, Дымов завязал беседу с молоденьким усатым казаком. Тот поведал, что зовут его Семеном, что служит в 46-м полку, который охраняет армейские тылы, сопровождает летучую почту и временами рубит банды местных разбойников-хунхузов.
– А сам ты откуда, казак? – продолжал допытываться Дымов. – С Дона или Кубани?
– Так точно, ваше благородие, с Дона. Только не казак я – из мужиков.
– Слыхал я, казаки притесняют вашего брата, иногородних, – сочувственно заметил Георгий. – Вам земли не положено, только батраками можете работать.
– Ваша правда, ваше благородие. – Семен сплюнул. – Казак даже убить мужика может безнаказанно.
Разговор принимал опасный оборот, но был прекращен близким свистком паровоза. Поезд, выпуская облака дыма и пара, выполз из-за сопки и встал, немного не добравшись до конца рельсового пути. Из вагонов выгрузился батальон пехоты с мортирной батареей в шесть стволов. Солдаты помогли медперсоналу разместить по теплушкам носилки с ранеными, офицеры устроились в пустом пульмановском вагоне, паровоз перестыковался и потащил эшелон в сторону Мукдена.
В купе Дымов поставил на столик бутылку абсента и банку мелко порубленных по китайскому обычаю соленых овощей.
– Всякий раз, как слушаю такие рассказы, отчаяние берет, – признался он, выпив полынной водки. – Несправедливо жизнь устроена.
– Несправедливостей всегда много было, – уклончиво проговорил осторожный Роман. – А вы, штабс-капитан, часом, не начитались Ульянова?
– Кого? – удивился Дымов. – Модный литератор?
– Почти. Социал-демократ. Пишет, будто нынешняя война – это схватка хищников ради грабежа маньчжурских богатств.
– Так и есть, господа. Я, как вы знаете, десять лет служу в этих краях. Много безобразий видел…
Они выпили по второй. Штабс-капитана потянуло на воспоминания. Он горестно рассказывал, как великие державы грабят Китай, организуя беспошлинные концессии, наживаются на дешевом труде китайцев. Досталось и русскому правительству, которое пошло на поводке крупных коммерсантов, навязало китайцам кабальные договоры и всячески ущемляло интересы других держав, а в последний год попыталось пристегнуть к своему седлу и Корею.
– Слышали мы об этом, – буркнул Гога.
Разливая по стаканам абсент, Дымов продолжал:
– Неудивительно, что японцы посчитали наши действия враждебными и напали, пока мы не задушили их…
Рома незаметно показал Георгию часы. Тот лишь поднял глаза к потолку. Захмелевший штабс-капитан явно собирался плакаться до бесконечности, поэтому политическую крамолу следовало затоптать в зародыше.
– Вы простите меня, любезный, – произнес Рома суровым голосом, – но за такие речи вас в охранку сдать следовало бы. Не желаю слушать эту социалистическую брехню. Ступайте проспитесь.
Напуганный и обиженный Дымов извинился и отправился искать свободное купе. Хронокорректоры проводили его, уложили на койку и поставили рядом недопитую на четверть бутылку. Затем покурили у окна, проверили соседние купе, оказавшиеся пустыми. Можно было спокойно поговорить – никто не смог бы их подслушать.
В последний момент из дальнего купе вылезли, пошатываясь, два – как в романе Каверина – капитана и пригласили братьев по оружию к скромному, как они выразились, столу. Однако Роман и Георгий прикинулись упившимися в дупель, ответили нечленораздельно и заперлись у себя.

Плюхнувшись на вагонную койку, Гога неприязненно посмотрел на унылый пейзаж за окном и с отвращением сознался:
– Мне надоело. Может быть, повторяюсь, но я вербовался на кратковременный рейд в прошлое. А мы тут уже в общей сложности пять месяцев дурью маемся.
– Я в курсе, – фыркнул Рома. – Меня такое положение тоже угнетает. Остается надеяться, что наша смерть в этом варварском времени принесет хоть какую-нибудь пользу. К тому же нас в любое мгновение могут разоблачить. Проверят по архивам, что не было таких офицеров, – и отправят в кандалах на дознание.
– Вот и я о том же! Каждую секунду жду вопроса: почему, дескать, грузинский князь в седле не держится… – Достав из планшета тетрадь и карандаш, Гога продолжил уже спокойнее: – Так, давай разберемся, удалось ли нам добиться положительных изменений реальности.
– Чего-то мы достигли, – депрессивно проворчал Роман. – Это малость утешает, но помирать здесь я все равно не хочу.
– Гробов с подключением в Интернет мы не увидим, – согласился Гога. – Ну, попробуем по пунктам. Флот получился сильнее, чем в нашей реальности, – это раз.
– И флот сильнее стал, и первые атаки японцев удалось отразить.
Криво ухмыльнувшись, Георгий выдал очередную сентенцию, непонятную для человека предыдущей эпохи:
– Флот с четырехбашенными броненосцами подобен флоту с двубашенными броненосцами, но с добавлением четырехбашенных броненосцев.
Привыкший к подобным шуткам Рома меланхолично поддакнул:
– С сильным флотом в море и пехотным корпусом в Корее мы добились большего, чем добились бы без флота и пехотного корпуса.
Разминочные хохмы частично сняли стресс и развеяли депрессию, так что хронокорректоры смогли разумно мыслить и логично рассуждать.
При внимательном рассмотрении результаты произведенных воздействий на прошлое выглядели двусмысленно. С одной стороны, крепость отразила первые нападения неприятеля, причинив японцам серьезный урон. Торпедная атака в первую военную полночь была сорвана, корабли не пострадали, даже «Варяг», «Боярин» и канонерки-стационеры оставались в строю. С другой стороны, броненосцы «Петропавловск» и «Победа» все-таки подорвались на вражеских минах в ночь с 25 на 26 марта. В прошлой реальности это случилось ранним утром 31 марта, причем на «Петропавловске» погиб адмирал Макаров. Теперь же погиб адмирал Старк, а назначенный новым командующим флотом Степан Осипович Макаров уже покинул столицу и вскоре должен был приехать в Порт-Артур.
По «старому сценарию» 1-я армия генерала Куроки стянулась на южный берег Ялу 10 апреля, а спустя неделю форсировала реку, прикрытую слабыми отрядами русской армии. В новой реальности заканчивался день 19 апреля, но японцы к пограничной реке даже не вышли.
– Здесь мы задержали японцев на десять дней как минимум, – с удовлетворением прокомментировал Георгий. – Причем в бою за Тюренчен их встретит не слабенький отряд, а целый корпус, то есть исход боя пока не предрешен.
– Признаюсь, я не питаю особых иллюзий насчет Засулича и Куропаткина, – печально поделился наболевшим Роман. – Оба великих полководца способны получить в гору на шестерной игре даже с восемью козырями на лапе. К тому же наступает очередь японского десанта.
Неизбежная высадка противника на Квантунском полуострове давно и сильно беспокоила пришельцев из будущего. В известной им истории 1-я Тихоокеанская эскадра потеряла на минном поле два линейных корабля и лучшего адмирала. Воспользовавшись таким ослаблением русских и достигнутым господством на море, японское командование начало высадку уже 22 апреля, то есть через три недели после гибели Макарова. Сначала, воспользовавшись отсутствием береговой обороны, в районе Бицзыво высадилась 2-я армия генерала Оку, а затем на захваченный плацдарм сошла 3-я армия генерала Ноги. В дальнейшем Ноги будет штурмовать Порт-Артур, тогда как Оку двинется на север, оттесняя русскую армию к Мукдену.
Теперь, благодаря хронокоррекции, соотношение сил изменилось в пользу Японии не столь решительно. Приняв командование эскадрой, наместник Алексеев регулярно выводил корабли в океан, ежедневно происходили перестрелки. Броненосец «Полтава» и крейсер «Иван Калита», получив повреждения, стали на ремонт, но и противнику пришлось отправить в доки броненосец «Сикисима», а также броненосные крейсера «Ниссин» и «Якумо». Русские корабли худо-бедно патрулировали побережье, так что транспортный караван не сумел бы безнаказанно подвезти к берегу дивизии генерала Оку.
Капитан 1-го ранга Рейценштейн сдал Владивостокский отряд контр-адмиралу Иессену и теперь командовал отрядом легких крейсеров в Порт-Артуре. Иессен несколько раз выходил в океан, наделал шуму на японских коммуникациях, потопил и захватил с десяток пароходов, перевозивших военные грузы в японские порты. Противник вынужден был держать против пяти крейсеров Иессена отряд адмирала Камимуры в составе четырех броненосных и четырех легких крейсеров.
– Благоприятное начало войны избавило Алексеева от комплекса беспомощности, вот старик и развоевался, – подытожил Роман. – Полагаю, Того постарается навязать нашему флоту сражение, выбить побольше кораблей и развязать себе руки для дальнейших операций.
Георгий долго рассматривал таблицу соотношения сил, после чего сказал неуверенно:
– На его месте я бы использовал превосходство в легких силах. Если он в атаку бросит полсотни миноносцев, если хотя бы несколько торпед попадут в наши корабли…
– Да, это был бы сильный ход, – признал Роман. – Однако, насколько мы знаем, Хейхатиро не любит играть ва-банк. К тому же скоро подоспеют из Англии два новых броненосца.
Стратегическую дискуссию прервал гудок паровоза. Состав приближался к станции Мукден.

Спустившись на перрон, они столкнулись нос к носу со знакомой личностью. Рома не сразу понял, что видит прадеда. Серафим Колесов тоже хлопал глазами, пытаясь понять, откуда знает этих офицеров. Потом его челюсть отвалилась: заводской мастер вспомнил дальнего сибирского родственника, заглянувшего в гости шесть лет назад.
– Господи, вы?! – воскликнул прадед. – Быть того не может!
Разговор они продолжили в станционном ресторане. Серафим Иванович поведал, что командирован в Порт-Артур на судоремонтный завод, а дома все хорошо, детки растут и даже ходят учиться в школу.
– Ученье – свет, неученье – тьма, – строго произнес князь Георгий. – Вы, мил-человек, будьте осторожнее в крепости. Там стреляют.
Они поговорили о жизни в столице, которая с началом войны почти не изменилась. Роману пришлось придумывать байки про свою семью в Иркутске: кузина вышла замуж за драгунского ротмистра, а того отправили на войну. Подумав, он соврал: мол, батюшка получил чин коллежского асессора, так что теперь его следует называть «ваше высокоблагородие». По такому поводу грешно было не выпить.
– Не кручинься, племяш, на войне быстро капитаном станешь, тоже высокоблагородием будешь называться, если прежде пулю не схлопочешь, – рассеянно сказал Колесов, а затем продолжил, понизив голос: – Сынок говорил, будто вы пару лет назад снова к нам на завод заглядывали. Ошибся, наверное, пацан.
– Ну было дело, – буркнул Рома. – Что с того?
Опустив глаза, прадед заговорил совсем тихо:
– Антоша рассказывал, будто видел, как пришли наш околоточный Арбузов, а с ним – незнакомый офицер-архангел… Потом офицер отослал Арбузова, сам же с вами долго…
Колесов замолчал, и Рома поторопил:
– Не тяни. Мы помним, что там случилось. Главное скажи: труп выловили, нас ищут?
Хватив полстакана водки, Серафим Иванович ошалело посмотрел на собеседников и сдавленно прошептал:
– Так в том-то и дело, не всплыл утопленник… А околоточный ходил как с перепоя, мозги набекрень. У меня и других мужиков выспрашивал: не знаете, мол, зачем я сюда приехал? Он хоть полицейский, но не шибко вредный. В общем, набрехал я: дескать, к отцу своему ты приходил. А папаша его в кузнечном цеху работает. Арбузов и поверил. Ушел, стало быть. Опосля мы с Антошкой ходили вдоль недостроенного парохода, звали вас, чтобы выходили, но вы как сквозь землю провалились. Так что, гости дорогие, никто не знает, что вы того жандарма рыбкам скормили.
Он выжидательно глядел на правнука, которого считал троюродным племянником. Хронокорректоры тоже молчали, переглядывались, мысленно просчитывая ситуацию. Наконец Гога разлил водку и сказал:
– Ваше здоровье, Серафим Иванович. Забудьте и не беспокойтесь. Это был ненастоящий жандарм.
– А кто же?
– Наш давний враг. Он просто напялил мундир и хотел нас убить, но мы оказались шустрее.
– Весело живете, ваши благородия… – Колесов шумно выпустил воздух из легких. – Ну, вам виднее.
Они выпили, но дальнейшая беседа не клеилась. Прадед явно был напуган, и хотелось надеяться, что не донесет в полицию.
После ужина Серафим Иванович убежал искать свой поезд. Хронокорректоры не стали его задерживать, хотя понимали, что поедут в Порт-Артур одним рейсом. Проводив родича взглядом, Гога загадочно произнес:
– Одно хорошо – этот подонок Заходовский принял ислам.
– Не знаю, что означает эта идиома… – Рома дернул плечом. – Но не вижу ничего хорошего. Если труп не всплыл, то Заходовский, скорее всего, жив.
– Значит, будем стрелять, как только увидим.
– Если он не выстрелит первым.
К ним подбежал взволнованный Дымов, сказавший возбужденно:
– Господа, прошу в вагон. – Он протянул Георгию телеграфную ленту. – В крепости что-то случилось.
Телеграмма требовала немедленно прибыть в Порт-Артур, но триста верст эшелон пройдет не быстрее, чем за шесть часов.
Когда поезд тронулся, они попытались расспросить других офицеров, но никто не знал подробностей. Ясно было лишь, что недавно случилось морское сражение с неудачным для русской стороны исходом.

С первого взгляда они поняли: был серьезный бой. Возле заводских причалов прибавилось поврежденных кораблей. «Цесаревич», «Севастополь», «Князь Игорь» и «Аскольд» выглядели сильно потрепанными, причем «Аскольд» имел в носовой части пробоину от торпеды или плавучей мины, тогда как остальные, безусловно, побывали в жестоком артиллерийском бою.
В штабе эскадры все бегали с безумными лицами, не опускаясь до разговора с пехотными офицерами. Разозлившись, они поймали Эбергарда, и князь Георгий осведомился, не будет ли дорогой Андрей Августович любезен объяснить, что стряслось. Раздраженно посмотрев на фаворитов наместника, флаг-капитан предложил им садиться и начал излагать по пунктам:
– Вчера эскадра вышла в море полным составом и напротив Дальнего встретила весь вражеский флот. Сюда подошел даже Камимура, то есть японцы собрали к островам Эллиот корабли из-под Владивостока. Бой получился тяжелый. Мы потопили «Кассугу» и два легких крейсера, но потеряли «Пересвет». Несколько наших кораблей сильно повреждены, на «Севастополе» выведена из строя часть артиллерии. К вечеру эскадра вернулась на рейд, а ночью была сильная атака миноносцев. Если верить пленным, они бросили в нападение не меньше тридцати вымпелов. Шесть миноносцев потоплены, но и мы понесли потери…
В кабинет заглянул озабоченный Витгефт, сказавший укоризненно:
– Андрей Августович, все собрались, только вас и ждем… – Затем, увидев хронокорректоров, он добавил: – Князь Георгий, и вы, подпоручик, поторопитесь, Евгений Иванович желает вашего присутствия.
Еще недавно люди, сидевшие за длинным столом, были известны хронокорректорам только по книгам, однако теперь они успели познакомиться. Многие благосклонно приветствовали младших офицеров. Большинство генералов и адмиралов привыкли, что штабс-капитан и подпоручик умеют подавать полезные советы.
Открыл военный совет сам Алексеев, объявивший, что поезд адмирала Макарова уже приближается к маньчжурской границе, так что дня через три новый начальник эскадры прибудет в Порт-Артур. Наместник продолжил с непроницаемым выражением лица:
– Сегодня получены два наиважнейших сообщения. Его императорское величество повелел направить на подмогу Порт-Артуру эскадру с Балтийского флота… – Переждав радостные возгласы, Алексеев мрачно произнес: – К сожалению, корабли пока недостроены, то есть Вторая Тихоокеанская эскадра покинет Кронштадт не раньше августа, то есть к нам придет, в лучшем случае, в ноябре. Другое известие даже более огорчительно, господа. В порту Мадагаскара замечены броненосцы «Катори» и «Касима»… или «Кашима», черт разберет, как это по-японски произносится! Таким образом, самое позднее в середине мая неприятель сможет выставить против нас два новейших корабля, не уступающих нашим новым броненосцам.
С разрешения наместника Витгефт доложил о состоянии морских сил на сегодняшний момент. Тихоокеанская эскадра, которая отныне именовалась 1-й Тихоокеанской, потеряла потопленными два броненосца, «Севастополю» и «Полтаве» предстоит длительный ремонт, а «Ретвизан» вернется в строй в ближайшие дни. Броненосные крейсера нуждаются в небольшом ремонте, причем «Иван Калита» будет готов буквально завтра-послезавтра. «Паллада» покинула завод, но ее место в доке занял «Аскольд», получивший накануне японскую торпеду. Повреждения «Князя Игоря» весьма тяжелы, ремонт затянется до конца мая. Легкий крейсер «Боярин», пораженный двумя торпедами, стоит на мелководье, но восстановлению не подлежит.
В бою накануне противник держал в боевой линии все шесть броненосцев и шесть из восьми броненосных крейсеров. По результатам боя тяжело повреждены «Сикисима» и «Адзумо», потоплены «Кассуга», а также легкие крейсера «Читосе» и «Такачихо».
– По нашим расчетам, японцы добились численного перевеса, – подытожил начальник штаба. – На протяжении примерно трех недель мы будем иметь в строю четыре броненосца против пяти неприятельских и один броненосный крейсер против пяти. По всей видимости, нам следует придерживаться оборонительных действий до завершения ремонтных работ на «Цесаревиче» и «Севастополе».
– В высшей степени благоразумно, – первым высказался комендант крепости Стессель.
– Я тоже так считаю, – сказал Алексеев. – Как вы знаете, я приказал снять орудия с непригодных для боя судов и установить на берегу. На заводе уже изготовили лафеты для дюжины пушек разного калибра. Теперь можно, дабы усилить оборону крепости, снять орудия среднего калибра с ремонтируемых судов. Полагаю, возражающих не имеется.
Алексеев обвел взглядом зал и был весьма раздосадован, обнаружив, что нахальные пехотные советники намерены возразить.
– Ваше высокопревосходительство, господа генералы и адмиралы, – церемонно начал Гога. – Через месяц японское превосходство лишь усилится, поскольку прибудут новые броненосцы и вернутся в строй корабли из ремонта. В то же время неприятель не сможет постоянно держать против Артура весь флот, и отряд Камимуры наверняка вернулся к Владивостоку. Иными словами, соотношение сил выравняется. Поэтому необходимо буквально завтра или послезавтра навязать противнику решительный бой. Хотя нельзя исключить, что инициатива будет исходить от адмирала Того.
Взбешенный наместник собирался осадить наглеца, но Роман опередил Алексеева, льстиво проговорив:
– Снять пушки с кораблей для усиления береговой обороны – гениальная идея. Можно использовать орудия «Боярина» и других сильно поврежденных кораблей, чтобы организовать оборону на участке, где японцы попытаются высадить десант.
– Какой еще десант! – взорвался наместник. – Что вы себе позволяете, подпоручик?! Откуда вам известно про какой-то десант?
– Это же совершенно очевидно, ваше высокопревосходительство. – Роман стоял по стойке «смирно» и трещал как пулемет: – Японцев поджимает время. Наша армия постоянно получает подкрепления, поэтому противник должен поскорее высадить войска на Ляодунский полуостров. Либо японцы в ближайшие недели смогут блокировать Порт-Артур со стороны суши и отбросят на север корпус Штакельберга, либо мы накопим силы и разобьем их к чертовой матери. Трудно усомниться, что неприятель не воспользуется временным ослаблением нашего флота и не поспешит высадить крупные силы пехоты и кавалерии. Наилучшим участком для десанта представляется побережье напротив японской базы на островах Эллиот.
– Позвольте показать на карте, ваше высокопревосходительство… – поддержал его Георгий.
Не дожидаясь формального разрешения, Гога подошел к висевшей на стене большой карте полуострова.
Ляодунь вытянулся приблизительно вдоль меридиана, и Порт-Артур находился в нижней, как бы заостренной части полуострова. В тридцати верстах к северу в берег вдавался залив Талиенвань, дальше к северу простиралась береговая линия Корейского залива. На расстоянии полутораста верст от Порт-Артура находилась китайская деревня Бицзыво, где во всех известных реальностях высадилась 2-я армия барона Ясуката Оку. Не имея возможности выдать источники своей осведомленности, хронокорректоры вновь попытались обосновать пророчества логическими доводами.
– Разумеется, мы не можем уверенно сказать, где будет высажен десант и будет ли высажен вообще, – сказал Георгий. – Но если береговые посты сообщат о частом появлении японских кораблей, это будет означать, что враг ищет место для высадки.
– Таким нехитрым способом мы заранее узнаем, где произойдет высадка, – подхватил Роман. – Мы будем иметь в запасе день или два, чтобы незаметно стянуть на этот участок пехоту и артиллерию, организовать оборону и направить миноносцы, чтобы атаковать караваны транспортных пароходов.
Гога добавил:
– А тем временем главные силы эскадры атакуют японский флот, дабы облегчить работу крейсерам и миноносцам.
Они вовремя замолчали, заметив настороженный, полный сомнения взгляд Алексеева. Наместник был озадачен и раздражен, эти чувства легко читались на его лице.
Подозвав Эбергарда, он потребовал какие-то донесения, и флаг-капитан быстро нашел нужные бумаги в лежавшей на столе пачке. Алексеев долго и внимательно вчитывался в пресловутые донесения, после чего встал и, держа бумаги в руке, тоже подошел к карте.
– Вы, молодые люди, словно колдуны, видящие будущее в хрустальном шаре или волшебном зеркальце, – недоумевающим голосом произнес наместник. – Вчера и сегодня миноносцы противника действительно курсировали в тех местах – от залива Янтоува до Бицзыво. Как прикажете это понимать?
Командир 7-й дивизии генерал Кондратенко предложил немедленно посадить в эшелоны и отправить туда хотя бы два полка и снятые с кораблей дальнобойные морские пушки. Начался спор, и хронокорректоры тактично внушили наместнику мысль подтянуть на опасный участок дислоцированные севернее части 1-го Сибирского корпуса генерала Штакельберга.

Глава 17
Кровавый прибой

Вскипятив чайник на примусе, Роман вымылся горячей водой, намылил лицо и побрился, дважды порезавшись. Кровоточащие ранки он прижег одеколоном и залепил чистыми от типографской краски кусочками вчерашнего номера газеты «Новый край». Порезы раздражали, мешая сосредоточить мысли на главной задаче.
Японское командование целеустремленно готовило высадку на пустынный берег возле Бицзыво. Поток событий плавно катился согласно сценарию, который уже осуществлялся как минимум дважды. Сначала это случилось в родной реальности Романа, потом в другой, которая возникла после их чаепития у Крылова, но была переиначена прибытием хронокорректоров в Порт-Артур.
Ситуация полностью прояснилась вчера, 21 апреля, когда наместнику доставили телеграмму из Владивостока.
Перед рассветом 19 апреля, узнав, что весь японский флот собрался возле Порт-Артура, контр-адмирал Иессен без промедления вывел свои крейсера в море. К вечеру отряд в составе четырех броненосных и одного бронепалубного крейсеров и двух миноносцев преодолел около трехсот миль. Оказавшись напротив Сангарского пролива, разделявшего острова Хоккайдо и Хонсю, крейсера привычно занялись пиратством. Утром 20 апреля удалось перехватить два парохода, перевозивших уголь и провиант для вражеских войск. Призовые команды увели трофейные корабли во Владивосток, а крейсера погнались за двумя большими пароходами. «Кинсю-мару» и «Найпин-мару» попытались уклониться от нежелательной встречи, не обращая внимания даже на предупредительные выстрелы. В конце концов Иессен приказал стрелять на поражение, несколько шестидюймовых снарядов угодили в пароходы с дистанции в 15–20 кабельтовых.
Пароходы остановились, передавая по радио жалобы: дескать, русские варвары напали на мирные коммерческие суда. Паровые катера с досмотровыми группами были встречены с обоих пароходов винтовочным и пулеметным огнем, при этом был ранен мичман из команды «Богатыря» и убит матрос с «России». Пароходы, несомненно, были войсковыми транспортами, к тому же в любой момент могли появиться крейсера Камимуры, поэтому Иессен отдал приказ топить без досмотра. «Рюрик» и «Россия» выпустили по две торпеды, пароходы начали тонуть, для ускорения процесса крейсера применили артиллерию главного и среднего калибра.
Пароходы медленно ложились на борт, на палубах появилось множество японцев в военных мундирах, вопивших «банзай» и стрелявших из ружей. Когда пароходы скрылись под волнами, а водовороты утянули на дно изрядное число воинственного неприятеля, русские катера подобрали с полсотни японцев, которые оказались бойцами 4-й пехотной дивизии и 1-й артиллерийской бригады. Взятый в плен штурман «Найпин-мару» показал на допросе, что уже не первый день караваны пароходов перевозят войска в устье реки Тайдон на северо-западе Корейского полуострова. Посчитав эти сведения важными, Иессен отправил оба миноносца во Владивосток, дабы оповестить наместника.
Таким образом, противник собирал 2-ю армию в точке, откуда транспорты могли быстро пересечь Желтое море и достичь Бицзыво. С другой стороны, из этого порта можно было направить войска маршем на север, чтобы усилить японскую армию на реке Ялу. Наместник продолжал колебаться, но все-таки разрешил усилить оборону на опасном участке побережья. Вчера туда отправился полк 7-й дивизии, а сегодня ожидалось прибытие с севера нескольких батальонов Штакельберга. Кроме того, эскадра готовилась выйти в море и дать бой адмиралу Того…
Роман посмотрел на часы, которые показывали начало четвертого, выключил свет, надел мундир и шинель, затянул ремни и вышел из квартиры. На темной улице ждал экипаж, доставивший его в порт.
Встретивший его Георгий сел в пролетку и сказал извозчику:
– Поезжай на вокзал.
– Я думал проводить эскадру, – напомнил Роман.
– Опоздал. Корабли снялись с якоря.
– Обидно. А ты чем занимался?
– Все тем же. Радио настраивал и телеграфистам мозги вправлял.
Радиосвязь оказалась очередным больным местом эскадры. Устройства беспроволочного телеграфа были рассчитаны поддерживать связь на расстоянии до сотни километров, но безграмотные радисты сумели вывести машинки из строя, так что морзянка принималась не дальше десятка морских миль. Все последние дни Гога и Рома паяли простенькие схемы, причем Георгий даже собрал какие-то усилители, так что дальность связи выросла вдвое против паспортной гарантии. Адмиралы были в восторге.
– Кто повел эскадру? – осведомился Рома. – Сам Алексеев?
– Наместник отбывает в Мукден, в свою ставку. Отрядом броненосцев командует Ухтомский, крейсерами – Рейценштейн. Витгефт в качестве младшего флагмана держит флаг на «Победе».
– Ухтомский – темная лошадка. В Желтом море действовал без выдумки, но грамотно. И в трусости не замечен.
– Сегодня у него появится возможность проявить свои флотоводческие качества, – буркнул Георгий.
На вокзале стояли под парами сразу два состава: личный поезд наместника и воинский эшелон, в который садились вооруженные винтовками моряки. Рома знал, что несколько сотен офицеров и матросов с потопленных или разоруженных кораблей получили задачу охранять батареи морских пушек. Всего возле Бицзыво таких батарей было сформировано шесть, и на их вооружении состояло десять 120-мм орудий с крейсера «Боярин» и транспорта «Ангара», а также снятые с миноносцев и вспомогательных крейсеров малокалиберные пушки.
Гости из будущего направились к поезду наместника. Здесь их встретил Эбергард, простонавший с облегчением:
– Наконец-то я вас нашел!.. Его высокопревосходительство гневается, требует вас к себе.
– А что случилось-то? – забеспокоился Роман.
– Узнаете, – произнес флаг-капитан и добавил, поубавив надменности: – Куропаткин прислал донесение о боях на Ялу. Евгений Иванович прочитал и потребовал немедля разыскать обоих.
– Проиграли под Тюренченом, – догадался Гога. – Все-таки проиграли…
Вагон-салон Алексеева показался знакомым – примерно в таком же большевистские вожди ехали в Могилев через четырнадцать с половиной лет, или полгода назад по личному времени хронокорректоров. Наместник встал из-за стола и грозно осведомился:
– Ну-с, молодые люди, что еще вы натворили? – Затем, не дожидаясь их оправданий, продолжил: – Господин генерал от инфантерии Куропаткин сердиться изволят. Пишут, что по вашей вине командиры на реке Ялу не выполнили его приказ!
– Наверное, приказ был идиотский, – вырвалось у Романа.
Неожиданно для него наместник осклабился и произнес миролюбиво:
– Могу поверить. Как я понимаю, Засулич и остальные молодцы не соизволили выполнить приказания Куропаткина, предписавшего при малейшей опасности покинуть позицию. Вместо этого, наслушавшись ваших вольнодумственных поучений, устроили наступной бой и удержали северный берег.
– Браво! – пробормотал Гога.
Опуская куропаткинские кляузы, Алексеев коротко пересказал события последних дней на далекой корейско-маньчжурской границе. Когда японцы выдвигались к Ялу по нескольким горным ущельям, Ренненкампф, Самсонов и Мищенко внезапно атаковали правофланговую колонну. До семи тысяч казаков навалились на два пехотных полка, порубали много японцев, захватили обоз и пушки, а потом целый день – уже в пешем строю – отбивали натиски подходивших батальонов 12-й пехотной дивизии. С темнотой кавалерия оставила позиции, переправившись на северный берег с богатыми трофеями. В общей сложности японцы потеряли убитыми до двух тысяч против полутора тысяч казаков.
Вчера на рассвете Куроки попытался переправиться через Ялу напротив Тюренчена и одновременно провел обходной маневр. Однако русские полки держались выше всяких похвал, все неприятельские наскоки были отражены с большим уроном для врага. Лишь японская гвардейская дивизия, не считаясь с потерями, сумела захватить плацдарм возле Тюренчена, и Куропаткин, узнав об этой неудаче, приказал отступить. В очередной раз не выполнив его приказ, генерал Засулич послал против плацдарма последний резерв: два батальона пехоты, пулеметную роту, казачью батарею и шесть казачьих сотен из отряда Самсонова. Русские трижды ходили в штыки, и уже в сумерках японцы бежали, бросив позиции.
– Общий итог трехдневного сражения – до пяти тысяч убитых у нас, и противник потерял не меньше, – сказал наместник. – И еще важное донесение сегодня доставлено. Иессен, продолжая крейсерство, встретил караван пароходов под охраной канонерской лодки. Лодку и три корыта наши потопили, причем одно судно под обстрелом взорвалось, как пороховой склад. Надо понимать, боеприпасы для артиллерии на том пароходе везли. Пленные выболтали, что две японские дивизии уже переправлены на острова Эллиот, теперь второй эшелон в путь отправился. О планах японцы молчат, но при тяжелораненом офицере нашли карту, из которой следует, что высадка десанта произойдет нынешним утром.
– Иессен вернулся без потерь? – полюбопытствовал Роман.
– Отряд лег на обратный курс, израсходовав уголь. Крейсера Камимуры показались на горизонте, но догнать не смогли… – Загудел паровоз, и Алексеев скороговоркой закончил: – Вы двое мне будете нужны в ставке. Поэтому возвращайтесь на квартиру, соберите багаж и следующим поездом отправляйтесь в Мукден.
– Через два часа пойдет эшелон, – немедленно доложил Эбергард. – Отвезет батальон из Артура к Бицзыво. Солдаты вылезут, а поезд пойдет дальше на север. Прошу, господа, наш состав тронется через минуту-другую.
Подворачивался удобный случай покинуть крепость, но хронокорректоры замялись, переглядываясь. Наконец Гога, как старший по званию, попросил Алексеева:
– Дозвольте, ваше высокопревосходительство, задержаться на день-другой. Мы с подпоручиком хотели бы присутствовать при отражении десанта.
Наместник пребывал в отличном настроении, к тому же эмпатизатор продолжал работать на последних крохах энергии мультифункционала. Благодушно махнув, Алексеев дал дозволение.
Паровоз посвистел, эшелон дернулся и отправился на север. Все полтора часа до ближайшего к Бицзыво полустанка Роман и Георгий внушали наместнику держать Куропаткина за глотку и не позволять нерешительному главнокомандующему вписывать в приказы пункт об отступлении.

Незадолго до шести они спрыгнули с вагонной подножки на темной станции Пуандян. Кроме нескольких сонных железнодорожников здесь имелся десяток столь же заспанных забайкальских казаков-бурятов. По-русски с грехом пополам разговаривал только немолодой урядник. На вопрос, где тут Бицзыво, казак без слов показал рукой на едва начавший светлеть восток.
– Как туда добраться поскорее? – нетерпеливо спросил Рома.
– Подождать надо, ваше благородие. – Урядник зевнул. – Может, будет оказия. У меня лишних лошадей нет, однако. Двадцать верст по сопкам вы ночью не прошагаете.
– Вот это попали, – взвыл Гога.
Делать было нечего. Полчаса они слонялись в окрестностях станции, матерясь и ежась от холода. Небо над сопками в восточном направлении непреклонно светлело. Вскоре, когда совсем рассветет, японские транспорты приблизятся к берегу и начнут высаживать десант, а они, как два придурка, застряли в дикой степи. Озвучив все известные богохульства и придумав много неслыханных прежде непристойностей, хронокорректоры решили отправиться в путь пешком, едва лишь станет возможно разглядеть дорогу.
– Хорошо хоть позавтракали с наместником, – сказал Роман. – А то бы еще с голоду подохли, не дождавшись японской пули.
– Скорее, снарядом нас положат, – оптимистично уточнил Георгий. – Смотри, к нам солдат идет.
– Солдат без винтовки, к тому же идет из степи. Наверное, нужду справлял.
Солдат подошел поближе и негромко прошипел:
– Вы кто – люди или дураки? Немедленно ко мне!
– Ты как со старшими по званию разговариваешь, скотина?! – рявкнул рассвирепевший князь Гога. – Представься как положено! Ох, не может быть…
Рома тоже узнал нежданного знакомца и радостно воскликнул:
– Карло!
– Вы все-таки дураки, а не люди, – раздраженно сказал звездолетчик. – Конечно, это не я. Даже вы могли бы понять, что я сам остался в катере, а на поверхность выпустил трансформера с моим обликом. Куда вас занесло, что вы тут натворили? Почему ваши мультифункционалы разряжены до нуля? Мы даже не смогли с вами связаться, пришлось импровизировать, экспедицию за вами посылать!
Катер стоял буквально в двух шагах. По дороге хронокорректоры сбивчиво, придумывая на ходу объяснения, оправдывались. В их изложении получалось, что, оставшись одни, без контакта с «Мечтателем», они решили дополнить хронокоррекцию новыми изменениями реальности.
– Теперь ситуация безусловно должна выправиться к лучшему, – уверял Гога.
– Россия не проиграет войну, и к моменту вашей катастрофы будет гораздо сильнее, – вторил ему Рома.
Зонд активной разведки провел их через поле невидимости. Рагнара сухо приветствовала залезавших в катер варваров из далекого, в ее представлении, прошлого. Сидевший у другого пульта Карло, сняв с головы шлем-интерфейс, пригрозил: дескать, на звездолете с вами разберутся. К его изумлению, оба исполнителя хронокоррекции взмолились не увозить их на «Мечтатель», потому что необходимо закончить сложное воздействие на историю.
Печально посмотрев на далеких предков, Карло изрек:
– Вы даже не дураки. Вы – имбецилы.
Тем не менее, он связался со звездолетом. Лантаниум отказал в просьбе, даже не выслушав доводов. Однако, узнав о встрече с исполнителем Заходовским из конкурирующей команды, неожиданно легко согласился. Командир «Мечтателя» даже разрешил экипажу катера подзарядить мультифункционалы исполнителей, но предупредил:
– В батареях будет ограниченный запас энергии. Хватит от силы на три недели работы эмпатизатора и для видеосвязи. Как только вернется катер, мы переместим звездолет на десять дней в будущее.
– Этого вполне достаточно, – обрадовался Георгий. – Спасибо, командир. Передай привет Альтаире.
– Кориандре тоже привет, – вставил Рома. – И пусть катер подбросит нас поближе к берегу.
С высоты в полкилометра локаторы катера показали два десятка японских кораблей на расстоянии от пяти до десяти километров от берега. Другая флотилия стояла дальше в море, и хронокорректоры уговорили людей будущего сделать круг над тем сектором.
С близкого расстояния было видно, как «Варяг», «Диана», «Паллада» и «Новик» перестреливаются с тремя крейсерами японцев, а десяток миноносцев бросились на пароходы-транспорты. Два судна уже тонули, и прямо на глазах наблюдателей катера торпеда угодила в третий пароход.

Командный пункт с окопами, зрительными трубами и телефонами был развернут на макушке сопки верстах в трех от береговой черты. Охрана не обратила внимания на двух появившихся из тыла офицеров, и хронокорректоры беспрепятственно поднялись по склону. В траншее на вершине они обнаружили прибывших из Порт-Артура генерала Кондратенко, старенького полковника Розена, а также несколько незнакомых офицеров во главе с генерал-лейтенантом. К нему-то и обратился Георгий:
– Ваше превосходительство, штабс-капитан князь Лобханидзе-Шадури и подпоручик Кагебеев прибыли по поручению наместника Алексеева для наблюдения за боем и оказания посильной помощи.
Покосившись на них, генерал проворчал, обращаясь к Кондратенко:
– Не те ли это, Роман Исидорович, фавориты Евгения Ивановича, о которых столько легенд рассказывают?
– Помилосердствуйте, Георгий Карлович, какие же они фавориты. Прекрасные офицеры, немало пользы принесли в Порт-Артуре. – Доброжелательно улыбаясь, Кондратенко сказал хронокорректорам: – Господа офицеры, представляю вам генерала барона фон Штакельберга, командующего Первым Сибирским корпусом.
Роман и сам уже догадался, что генерал-лейтенант – это знаменитый Штакельберг, неплохо воевавший, несмотря на интриги Куропаткина, и вдобавок троюродный брат царя Александра III. Возраст его приближался к пятидесяти трем годам, генерал подорвал здоровье на многочисленных войнах, но держался бодро.
Вскоре подошли еще два генерал-майора: командир 1-й Восточно-Сибирской дивизии Гернгросс и начальник порт-артурской артиллерии Белый. Не обращая внимания на любимчиков наместника, обер-офицеры принялись обсуждать план действий, повергнув людей будущего в легкую панику.
Как это водилось в Русско-японскую войну, к месту боя стягивались разрозненные части разных соединений. На левом фланге стояли семь батальонов 1-й дивизии Гернгросса, на правом – пять батальонов 7-й дивизии Кондратенко. Формально старшим по званию был Штакельберг, но 7-я дивизия ему не подчинялась, и генерал-лейтенант мог лишь деликатно просить Кондратенко о содействии. Кроме того, Штакельберг брюзжал и препирался с Белым по поводу закрытых артиллерийских позиций и настоятельно советовал выкатить пушки на прямую наводку.
– Они сейчас навоюют. – Рома сокрушенно сжимал кулаки. – Надо действовать.
Свои планы на бой у них имелись, не одну неделю хронокорректоры думали, как бы получше отразить высадку 2-й японской армии. Между тем на фоне восходившего солнца были уже видны сопровождаемые канонерками суда Страны восходящего солнца. Показав на них рукой, Штакельберг осведомился вежливо:
– Господа, не пора ли открыть огонь по этим пароходам? – Он посмотрел на младших офицеров и насмешливо добавил: – Если, конечно, молодые люди не будут возражать.
Жизнь приучила Романа, что если уж приходится врать, то надлежит делать это нагло, уверенно и по-крупному. Набравшись духу, он затараторил:
– Приносим глубочайшие извинения вашим превосходительствам, однако вынуждены возразить. Его высокопревосходительство адмирал Алексеев передал для вас устные распоряжения. Во-первых, командиром над всеми войсками в данной баталии назначается генерал Штакельберг, а генералы Гернгросс, Кондратенко и Белый безусловно подчиняются ему, продолжая командовать своими подразделениями.
Искренне обрадованные столь простому и своевременному разрешению проблемы субординации генералы признали разумность адмиральского повеления. Дальнейших указаний ждали с нескрываемым интересом. Подхватив инициативу, Георгий вальяжно произнес:
– Нет никакого резона раньше времени начинать стрельбу, тем самым выдав расположение наших огневых позиций. Все войска укрыты за возвышенностями и со стороны моря не просматриваются. Таким образом, у противника создается ложное впечатление, будто берег совершенно не охраняется. Пусть японцы высадят небольшие подразделения, тогда мы откроем огонь, отгоним корабли неприятеля, а сами превосходными силами уничтожим десант.
После обдумывания Штакельберг слабым голосом, потирая бок, выразил сомнение:
– На словах звучит гладко, но враг имеет сильный флот и многочисленное войско на судах. Если даже мы отразим первый приступ, японцы приведут броненосцы, разгромят нашу оборону тяжелыми пушками, после чего повторят попытку.
– Все не так мрачно, ваше превосходительство, – заверил его Роман. – Порт-артурская эскадра вышла в море и свяжет боем броненосцы Того. Да и десант уже сильно потрепан. По нашим сведениям, крейсера Иессена и Рейценштейна потопили несколько пароходов с войсками, боезапасом и артиллерией. В случае неудачи первой волны десанта противник может вовсе отказаться от высадки.
– В любом случае мы нанесем врагу тяжелые потери, тем самым облегчив дальнейшие действия, – сказал легкомысленный князь Георгий.
Штакельберг пробурчал: дескать, план попахивает авантюрой, но всерьез возражать приказанию наместника не стал. Направив в сторону моря бинокли и подзорные трубы, все ждали следующих действий неприятеля.

Японские канонерки выпустили по берегу несколько снарядов и, не получив ответа, прекратили пальбу. С транспортов спустили множество шлюпок – согласно известным в будущем описаниям, началась высадка двух десантных батальонов, составленных из военных моряков. Этим подразделениям под командованием капитана 1-го ранга Номото предстояло занять плацдарм. Примерно в километре от берега шлюпки застряли на мелкой воде, японцы попрыгали за борт и побрели к берегу, проваливаясь по колено в склизкий ил. Первые подразделения выбрались на сушу около половины восьмого, заняли несколько высот и принялись копать укрытия.
Генералы на командном пункте занервничали, но пока крепились и приказов о преждевременном открытии огня не давали. Неожиданно возле Бицзыво появился отряд русских войск. Позже выяснилось, что сотня бурятских казаков просто заблудилась, но японские канонерки накрыли забайкальцев залпами. Оставив на берегу несколько убитых, казаки отступили. Инцидент не вызвал у противника паники – шлюпки вернулись к пароходам, приняли пехотинцев и снова направились к побережью.
К десяти часам на берегу находилось чуть больше тысячи моряков Номото, а вдвое большее число пехотинцев покинули шлюпки, чтобы прошагать по мелководью версту до берега. Перекрестившись, генерал Штакельберг воинственно провозгласил:
– Начнем, пожалуй.
Вопросительные взгляды генералов и полковников обратились на фаворитов наместника. Те молчали с отсутствующим видом – в конце концов, генералам виднее, когда начинать сражение. Георгий лишь развел руками: мол, поступайте как считаете нужным, а Роман отчеканил:
– Хотел бы обратить внимание, господа, что шагающая по воде пехота представляет собой великолепную мишень для шрапнели.
Генерал-артиллерист Белый поддержал его, сказав с чувством:
– Безусловно. Несколько залпов – и они на берег не выйдут, но будут вынесены волнами.
Кивнув, Штакельберг разрешил открыть огонь согласно составленному плану, а командирам обеих дивизий приказал готовить полки к атаке. В свою очередь Гернгросс и Кондратенко поставили задачи полковникам.
В 10.22 вдоль побережья загрохотали пушки и мортиры. Снаряды рвались на позициях, где моряки пытались отрыть окопы, в небе распухали комки белого дыма, из которых сыпались вниз шрапнельные шарики. Одновременно морские батареи калибра 120 и 75 мм послали снаряды в пароходы на рейде. Три канонерские лодки японцев попытались уничтожить своим огнем замаскированные батареи, но сами были поражены снарядами, при этом одна канонерка затонула, а две другие загорелись и были вынуждены выброситься на мелководье. Превратившись в неподвижные мишени, они оказались прекрасными целями для малокалиберных пушек и к половине двенадцатого вовсе прекратили стрелять.
Вражеские пехотинцы не имели выхода, поэтому продолжали стремиться к берегу. Они шли, увязая в илистом дне, а над их головами, убивая и калеча, рвалась шрапнель. До суши добралась едва ли половина.
Смерть разгулялась и вдали от линии побережья, где снаряды поразили несколько пароходов. К полудню Рома насчитал три потопленных судна, еще пять горели. Команды подбитых транспортов спустили на воду все спасательные плавсредства, которые сейчас направлялись к берегу и соседним пароходам, множество японцев просто прыгали в воду, стараясь отплыть подальше от обреченных кораблей. Часть катеров и шлюпок уже приблизилась к мелководью, и очередные сотни японцев двинулись на плацдарм.
– Атака! – приказал Штакельберг. – Сосредоточить всю полевую артиллерию на вражеские позиции. Пехоте начинать выдвижение.
Войска ротными колоннами зашагали к берегу, постепенно разворачиваясь в предбоевые порядки. Артиллерия продолжала дубасить по вражеским окопам, но замолчала, когда батальоны приблизились к японцам на полтысячи шагов. С этого момента пушки стреляли только по морю, где загорелись еще два парохода и показались миноносцы или легкие крейсера, стрелявшие по русским батареям.
Роман озабоченно подсчитывал:
– Иессен потопил пять пароходов, из которых три с пехотой, сегодня «Варяг» и другие как минимум двоих на дно пустили, и береговая артиллерия троих…
– Уже четверых, – уточнил Гога. – В общем, считай, целая дивизия погибла, не добравшись до берега. По-любому неплохой результат.
– Ну да, и я про то же… – Рома напряженно смотрел, как сибирские стрелки разворачиваются цепями и бегут навстречу нестройному ружейному огню противника. – Как там дальше пойдет? Вроде бы численный перевес на нашей стороне, да и Гернгросс проявил себя решительным воякой. Не знаю, кто такой Розен, дряхленький больно.
В известных из истории сражениях при Вафангоу и Сандепу генерал Гернгросс водил солдат в штыковые атаки, был ранен, но воевал успешно. После революции остался в России, пережил Гражданскую войну и скончался в преклонном возрасте.
Штакельберг осуждающе заметил:
– Я, молодые люди, тоже дряхленький, но воевать намерен до последнего вздоха. Что же касается генерала Гернгросса, то Александр Алексеевич – отчаянный воин. Про вашего Розена, извините, не знаю, никогда с ним не служил.
– Звезд с неба не хватает, но служака бывалый, – сообщил Кондратенко. – Старику этим летом полагалось в отставку выходить. Надеюсь, перед уходом будет произведен в генеральское звание… Ну, началось!
Русские цепи, взобравшись по склону на прибрежные высоты, завязали штыковой бой. Все смешалось, подходившие подразделения присоединялись к мясорубке, линия боя мало-помалу сдвигалась в сторону береговой линии. К половине второго японцы были выбиты с высот и держались только на небольшом клочке суши в триста саженей по фронту и до сотни в глубину. Русские батальоны обложили их со всех сторон, кроме моря, и подтягивали легкие пушки на прямую наводку. Из моря выбирались последние полтысячи измученных, мокрых и покрытых илом японских солдат. Многие были безоружны, потеряв свои винтовки под визги шрапнельной погибели.
Генералы вознамерились отправиться поближе к бою. Поскольку скакать верхом вместе с ними хронокорректоры не могли, пришлось вызваться сопровождать колонну выдвигавшихся резервных батальонов. Пробежав две версты по неровной местности, они подоспели как раз к шапочному разбору. После первых пушечных залпов скопившиеся на плацдарме японцы, не дожидаясь штыковой атаки русских, подняли белые флаги.
Стоя на прибрежной высоте среди множества убитых – своих и врагов, генералы с удовлетворением смотрели, как стрелки и казаки сбивают в колонны и конвоируют в тыл пленных. Гернгросс возбужденно поделился:
– На глаз оцениваю, что пленных взято до тысячи, да еще тысячи полторы или две убито. Наши потери – сотен семь или восемь.
Штакельберг согласился с его подсчетами, после чего задумчиво добавил:
– И еще невесть сколько покойников море вынесет в следующие дни. – Он покачал головой. – Надо будет согнать китайцев из ближних деревень, чтобы выкопали ямы и схоронили убитых.
– Заплатить им надо за такую работу, – озабоченно заметил Кондратенко. – Из какого расчета деньги считать, ума не приложу.
Хмыкнув, Штакельберг подтвердил:
– Безусловно, надо будет заплатить. Мне батюшка покойный рассказывал, что на месте Бородинского сражения десятки тысяч мертвецов на поле остались. Французы их похоронить не удосужились, а наши вернулись осенью. Вот наняли мужиков окрест, а платили в день полтинник и выдавали по две чарки водки. Большие по тем временам деньги, три ведра водки можно было купить на полтинник или несколько фунтов отборного мяса.
С вершины сопки было видно, что в море плавают лишь обломки. Японские пароходы ушли на свои базы.

Глава 18
Сломанная реальность

Новый командующий эскадрой вице-адмирал Макаров приехал в Порт-Артур вечером 23 апреля, на следующий день после сражения. Пораженный осколками князь Ухтомский лежал под наркозом в береговом госпитале, по каковой причине был не в состоянии сдать командование. С эскадрой Макарова знакомил Рейценштейн, участия в линейном бою не принимавший, поскольку возглавил набег легких сил на транспорты возле островов Эллиот.
Утром 24 апреля на мостике стоявшего на внешнем рейде «Князя Игоря» Рейценштейн торопливо и с горечью в голосе докладывал:
– Мы вернулись относительно благополучно, крейсера получили много попаданий, но вернулись в базу. И тогда мы увидели ужасающую картину. «Полтава» погибла, рубки «Ретвизана» и «Победы» разрушили тяжелые снаряды, осколки проникли через амбразуры, поразив почти всех офицеров. Адмирал Ухтомский тяжело ранен, адмирал Витгефт тяжело ранен, командиры броненосцев тяжело ранены, хотя Щенснович бодрится и не пожелал лечь в госпиталь.
Невольно все взгляды обратились на командира флагманского броненосца. Щенснович был бледен, левая рука висела на перевези, сквозь бинты проступало кровавое пятно. Другой осколок поразил его в бедро. Выдавив болезненно-кривую гримасу, капитан 1-го ранга произнес:
– Мы в долгу не остались. На броненосце «Асахи» взорваны обе башни, разрушены казематы среднего калибра левого борта. Я сам видел пробоины в надстройке и возле ватерлинии. «Асахи» сильно горел и покинул строй за несколько минут перед роковым попаданием в нашу рубку. Не могу знать, добрался ли он до базы или затонул по дороге. На «Микасе» тоже был пожар, и под конец боя кормовая башня перестала стрелять.
– Это верно, – подтвердил Рейценштейн. – Я переговорил с уцелевшими командирами. По их рассказам получается, что «Хатсузе» и «Фудзи» также повреждены, а «Токива» даже получил большую пробоину в носу и покинул строй в самом начале боя. Тем не менее, у нас остается в готовности по два поврежденных броненосца и броненосных крейсера, а Того сохранил не меньше четырех броненосцев и три броненосных крейсера. В легких крейсерах и миноносцах японцы также превосходят эскадру.
– В гавани отсиживаться не будем! – отрезал Макаров. – Лишь активность морских сил спасет крепость от блокады. А через месяц, когда вернутся в строй отремонтированные корабли, дадим врагу настоящее сражение!
Разрешив офицерам возвращаться на свои корабли, командующий поднялся на мостик. Кильватерной колонной вслед за ним двинулись командир «Игоря» капитан 1-го ранга Бубнов, приехавший с адмиралом знаменитый художник Верещагин, старший офицер, адмиральский адъютант и так далее, согласно ранжиру. Замыкали походный строй Роман и Георгий.
Накануне вечером Степан Осипович узнал их в толпе встречающих, приветливо поздоровался и наказал назавтра явиться в штаб. По такому случаю хронокорректоры повременили с отъездом в Мукден и сегодня все утро сопровождали адмирала, передвигаясь на катере с корабля на корабль.
С мостика была видна вся акватория. В полумиле по левому борту стоял «Ретвизан» с пробоиной под третьей башней и оторванным орудийным стволом во второй башне. Слева слабо покачивался на легкой волне «Иван Грозный», тоже пострадавший в артиллерийском бою позавчера.
Бубнов негромко докладывал адмиралу обстоятельства гибели Старка на «Петропавловске». Обстоятельства были знакомые – в прежней реальности точно так же погиб сам адмирал Макаров. Оба флотоводца в известных версиях истории выходили навстречу Того и водили свои корабли, выписывая многомильную «восьмерку», оставаясь под прикрытием береговых батарей. Надежда, что Хейхатиро сдуру полезет под залпы, не оправдалась. Напротив, уяснив характер действий эскадры, японцы поставили мины поперек «восьмерки». В роковое утро 26 марта Старк поспешил в бой, не послав на рейд тральщики, и был наказан взрывом мины под носовым погребом боеприпасов.
– Вчера адмирал Витгефт сказал мне: дескать, японцы тоже одним и тем же курсом ходят, когда бомбардируют крепость, – проговорил Макаров. – Вильгельм Карлович упомянул, что приказал поставить мины на той линии.
– Так точно, ваше превосходительство, мины поставлены, но пока успеха не было.
Подумав, Макаров распорядился:
– Поднимите сигнал протралить фарватер. И передайте, чтоб оба «Ивана», «Варяг» и «Новик» были готовы через час. Я намерен вывести эскадру в море.
Командир крейсера отдал приказ сигнальщикам и намекнул адмиралу, что накрыт стол и офицеры ждут командующего.
В кают-компании Макарова горячо приветствовали две дюжины человек. Командир и штурман сказали тосты, не скрывая надежды, что с новым командующим обязательно добьются победы. В свою очередь адмирал обрадовал офицеров известием, что намерен сделать «Князя Игоря» своим флагманским кораблем. Все-таки никуда не делось давнее пристрастие адмирала к быстроходным крейсерам.
Выслушав заверения: мол, крейсер наш – лучший на флоте, а то и в мире, Макаров вдруг заметил, показывая на Гогу и Рому:
– Немалую роль в появлении нового типа боевых судов эти два молодых офицера сыграли. Приехали после долгого путешествия по разным странам и стали нас учить уму-разуму. – Адмирал усмехнулся. – Непросто было переделывать проекты и новые корабли закладывать. Даже генерал-адмирал сомневался. Однако государь стал на нашу сторону. Его величеству весьма понравился замысел построить самые сильные в мире броненосцы, поэтому Николай Александрович изволил повелеть министру финансов отпустить необходимые миллионы. И вот теперь мы имеем флот, о каком еще шесть лет назад даже мечтать не смели.
Командир броненосного крейсера призвал всех выпить за это великое достижение русского гения. Неожиданно сквозь звон бокалов прозвучал чей-то шепот:
– Были корабли, но побиты бесславно.
Бубнов свирепо шикнул на молодого лейтенанта, но Макаров услышал паническую реплику и укоризненно покачал головой. Затем сказал, оглаживая бороду, суровым голосом:
– Вы не правы, сударь. Флот потерял немало кораблей, но и врагу нанесен урон. Главное же в том заключается, что стратегические планы неприятеля сорваны. Совместными действиями флота и наземных дивизий отражена важнейшая операция, противник не смог отрезать крепость от России…
Степан Осипович собирался что-то добавить, однако в кают-компанию вбежал матрос и доложил, обратившись к Бубнову:
– Ваше высокоблагородие, японцы подходят!
Торопливо надевая фуражки, офицеры бросились вон из отсека. На корабле засвистели сигналы, собиравшие команду по боевой тревоге.

В первые дни сигнальщики не различали японские корабли по силуэту, называя вражеские броненосцы по номеру в ордере. После двух месяцев боевых действий моряки научились узнавать противника, поэтому сообщили, что идет эскадра в составе броненосцев «Сикисима», «Хатсузе», «Ясима» и «Фудзи», крейсеров «Акаси» и «Касаги» и посыльного судна.
Начинался прилив, часть берега уползала под наступающее море. Через узкий проход медленно выходил с внутреннего рейда «Иван Калита». Впереди подпрыгивали на волнах крохотные корпуса тральщиков, расчищавших фарватер. Были слышны сигналы сбора по тревоге на соседних кораблях. «Ретвизан» проворачивал башни, наводя пушки на неприятеля.
Японцы приближались малым ходом с юга, держась примерно в семи-восьми милях от берега. Двигаясь таким курсом, противник оставался за пределами досягаемости малокалиберных пушек и доисторических мортир, стоявших на Тигровом Хвосте. С дальномерного поста доложили, что дистанция до головного составляет пятнадцать миль.
– Они почти каждый день ходят по этой линии, – поведал Бубнов.
Косо глянув на Верещагина, делавшего карандашные зарисовки в блокноте, Макаров нетерпеливо потребовал запросить тральщики, как идет работа. Бубнов передал распоряжение по команде, и спустя две-три минуты пришел ответ, что тралы подрезали несколько мин, работы осталось по крайней мере на полчаса. Дальномерщики методично сообщали: расстояние до головного японского броненосца четырнадцать миль… тринадцать… двенадцать…
Неизбежное свершилось внезапно, хотя хронокорректоры почти не сомневались, что событие, повторившееся в двух версиях истории, должно произойти также и в новой реальности. Возле борта второго японского корабля взметнулся фонтан воды. Роман машинально посмотрел на часы и засек время: 2.18 дня. Георгий удовлетворенно произнес – совсем тихо, чтобы слышал только Рома:
– Ну наконец-то… и снова первым подорвался «Хатсузе». Но до сих пор это случалось до полудня.
– Мы сломали реальность, открыв новую волну событий… – Рома кровожадно ухмыльнулся, затем осведомился риторически: – Ждем второго взрыва?
– Хотелось бы надеяться.
В старой, до хронокоррекции, реальности на минах погибли два японских броненосца – «Хатсузе» и «Ясима». Вторая версия истории, порожденная беседой на квартире профессора Крылова, получилась скромнее – подорвался только «Ясима». Сегодня последовательность происшествий могла сложиться каким-либо иным образом.
Между тем на мостике наступил момент растерянности, и бывалые моряки пытались понять, что стряслось у противника. Говорили о взрыве мины, удачном попадании береговых орудий, разбившейся о борт случайной волне. Гога произнес авторитетно:
– Господа, не спорьте, броненосец налетел на мину. Предлагаю пари, что будет еще два взрыва.
– Будьте серьезнее, молодой человек, – строго сказал Макаров, затем обратился к Бубнову: – Просемафорьте на берег, чтобы миноносцы разводили пары и выходили на внешний рейд.
Он снова навел бинокль на колонну противника. Напуганные минным взрывом японцы начали поворот, и тогда – к общей радости – громадный водяной столб вырос у кормы замыкавшего колонну «Фудзи». Рома снова посмотрел на часы. Звук взрыва он услышал через семьдесят секунд, то есть расстояние составляло чуть более двадцати километров. Едва хронокорректор закончил нехитрые вычисления в уме, раздался крик дальномерщика:
– Расстояние – одиннадцать миль.
На мостике установилась атмосфера детского праздника. Солидные немолодые люди бурно радовались, как октябрята, хотя день рождения Ленина полагалось отмечать позавчера. Стараясь вернуть лицу суровость, адмирал призывал к спокойствию и требовал ускорить выход эскадры на внешний рейд.
В три часа дня, когда внутреннюю гавань крепости покинули «Варяг», «Новик» и первые миноносцы, «Фудзи» коснулся днищем второй мины. Над броненосцем поднялась струя желтого пламени, последовательно упали задняя мачта и задняя же труба. Корабль резко осел на корму и стремительно уходил под воду, задрав носовую часть. Волны сомкнулись над броненосцем через минуту с небольшим после рокового взрыва.
Вскоре с норда показался отряд из четырех японских крейсеров. Окружив поврежденный «Хатсузе», корабли спускали шлюпки и паровые катера, пытаясь залатать пробоину или хотя бы снять экипаж.

Развив скорость в 12 узлов, эскадра легла на курс ост, двигаясь в стороне от японцев, окруживших подбитый «Хатсузе». На мостике шумно переживали, что противник успеет уйти, но Макаров сердито произнес:
– Некуда им деваться. Поврежденный броненосец они не бросят, а потому будут пробиваться к островам Эллиот. Мы преградим путь отхода и заставим вступить в бой.
Главную колонну возглавлял «Иван Грозный», за ним шли оба броненосных крейсера, и последним в кильватере был поставлен поврежденный, но могучий «Ретвизан». Левее вытянулись два легких крейсера и полтора десятка миноносцев.
– «Хатсузе» заметно погрузился, – вполголоса прокомментировал свои наблюдения Гога. – До сих пор он тонул долго – за восемь и за шесть часов.
– Если добавить артиллерией, потопнет быстрее, – буркнул Рома.
В этом спектакле они могли быть лишь свидетелями – все, что было в их силах, рожденные в будущем уже сделали. Оставалось любоваться содеянным и поступками предков.
Броненосцы открыли огонь с полста кабельтовых. Снаряды беспорядочно падали в море вокруг тонущего «Хатсузе». В цель попадал едва ли каждый двадцатый выстрел, но шальной снаряд угодил в японский крейсер, стоявший рядом с подорвавшимся кораблем. На крейсере – сигнальщики считали, что поврежден «Акаси», – начался сильный пожар.
Сообразив, что русские настроены решительно, японский командующий выдвинул навстречу кораблям Макарова свои неповрежденные броненосцы. Перестрелка разгорелась с дистанции около 40 кабельтовых, и люди с мостика перешли в бронированную рубку.
Осторожно маневрируя, чтобы не напороться на свои же мины, порт-артурская эскадра выдвинулась в открытое море и повернула на зюйд, приближаясь к неприятелю. Теперь все русские корабли стреляли по «Сикисиме» и «Ясиме»: Макаров стремился реализовать преимущество в числе стволов крупного и среднего калибра. Хотя пушки японских кораблей стреляли раза в полтора чаще, то есть противники выбрасывали в минуту примерно одинаковую массу металла, преимущество все равно было на стороне русских. Сила русского огня распределялась по двум вражеским броненосцам, тогда как японцы были вынуждены стрелять по четырем целям.
Роман и Георгий старались не высовываться, помня, что через широкие бойницы частенько влетают осколки, но иногда все-таки выглядывали и видели вспышки разрывов на вражеских кораблях. Несколько раз корпус «Игоря» содрогался от попаданий. Фугасно-зажигательные снаряды японцев плохо пробивали броню, но расшатывали стыки стальных плит и поражали осколками личный состав. В рубку то и дело докладывали о повреждениях, потерях и пожарах.
После двадцати минут перестрелки, когда противники сошлись на 30 кабельтовых, Макаров приказал поднять сигнал: всем бить по «Сикисиме». На головной броненосец японцев обрушился шквал металла, начиненного уплотненным пироксилином. Для хронокорректоров ситуация была знакома: такой же сосредоточенный обстрел в Цусиме быстро выводил русские броненосцы из строя.
За следующие четверть часа в «Сикисиму» попало не меньше семи двенадцатидюймовых снарядов и десятка три болванок среднего калибра. Благодаря бронебойным колпакам снаряды проникали сквозь стальные плиты и взрывались за броней. Огонь японского броненосца ослаб, стреляла лишь одна пушка в носовой башне и две шестидюймовки бортового каземата. На корме «Сикисимы» плясало пламя громадного пожара, трубы были снесены, корабль заметно кренился на борт.
– Перенести огонь на «Ясиму»! – приказал Макаров и пояснил, хотя все и так понимали важность этого боя: – Сегодня у нас появился прекрасный случай нанести врагу тяжелое поражение. Потомки не простят, если мы не сможем использовать подобную ситуацию.
– Потомки не простят, – искренне подтвердил князь Георгий.
Близкие разрывы вражеской шимозы подняли прямо по курсу стену пенящейся воды, закрыв обзор. Не обращая внимания на досадные мелочи, Макаров отдал новый приказ: «Князь Игорь» и отряд Рейценштейна добивают «Сикисиму», остальным же кораблям атаковать «Ясиму».
Перестроение выполняли неловко. Бубнов вывернул «Игоря» влево, огибая шедшего впереди «Цесаревича», который тоже переложил рули, выписывая разворот и продолжая бить кормовой башней в потерявшего ход «Сикисиму». «Иван Калита» и «Ретвизан» тоже меняли курс, нацеливаясь на сохранивший боевую силу «Ясиму». Последний тоже выполнил сложный маневр, временно укрывшись позади обреченного «Сикисимы». При этом «Ясима» метко пристрелялся по «Ретвизану», который тяжко пострадал в предыдущем бою. Получив несколько попаданий тяжелыми снарядами, первый в мире турбинный броненосец выкатился из строя, заслонив «Цесаревичу» трассу стрельбы.
Тем временем «Князь Игорь» практически в упор всаживал снаряды в легкий борт под носовой башней, после пятого залпа башня взорвалась, и броненосец заметно погрузился носом в воду. Макаров приказал бить в борт, чтобы подавить артиллерию среднего калибра, после чего был поднят сигнал к минной атаке.
Оба русских крейсера и восемь миноносцев бросились на «Сикисиму», который огрызался немногими уцелевшими пушками. На подмогу погибающему броненосцу метнулся легкий крейсер – позже оказалось, что это был «Касаги». По храброму малышу дружными залпами ударили «Князь Игорь» и «Аскольд», японский крейсер загорелся, но продолжал отстреливаться. В результате «Касаги» принял на себя две предназначенные «Сикисиме» торпеды, тогда как в броненосец попало не меньше трех самодвижущихся мин. Взрывами крейсер был переломлен пополам, и половинки быстро скрылись под волнами, а броненосец еще минут пять опрокидывался на борт, и японцы прыгали в воду. Наконец «Сикисима» перевернулся кверху килем и продолжал тонуть.
Тут внезапно стало понятно, что остальные противники куда-то подевались. Оказывается, броненосец «Ясима» с двумя крейсерами полным ходом уходили в открытое море, следом за ними медленно плелся и погружался в воду «Хатсузе», сопровождаемый подбитым в начале перестрелки крейсером. «Ретвизан» же, подняв сигнал «терплю бедствие», малым ходом уползал в сторону крепости, и Макаров приказал «Варягу» сопровождать подбитый корабль.
Остальные корабли кинулись в погоню, нагнали «Хатсузе», но вдруг на «Цесаревиче» забарахлили машины, и скорость броненосца упала до 12 узлов. Макаров страшно сердился, но преследовать большой броненосец двумя крейсерами не стал и приказал быстрее кончать подорвавшийся на мине корабль неприятеля. Вертевшийся поблизости миноносец сдуру бросился на русских, но был расстрелян и разлетелся на куски. Команды «Хатсузе» и «Акаси» застопорили машины, открыли кингстоны, спустили шлюпки и поплыли сдаваться в плен. Кто не поместился в шлюпках, добирались до русских кораблей вплавь. На передней шлюпке везли портрет императора Мэйдзи, он же Муцухито. Оба корабля затонули вскоре после ухода последних членов экипажа.
Макаров болезненно переживал неудачу погони за «Ясимой», хотя признавал, что день выдался весьма благоприятный для России. Враг потерял три броненосца, два крейсера и миноносец. Соотношение сил на море склонилось в пользу Тихоокеанской эскадры.
– Как только броненосцы вернутся из ремонта, выйду в океан искать японцев, – мрачно посулил адмирал. – Потопим этого «Ясиму» к чертовой матери!
– И остальных потопите, – заверил командующего Верещагин. – Я уже представляю картину «Низвержение морского дракона»…
К моменту возвращения на рейд они узнали, что ночью перед боем японцы потеряли еще один корабль. Попавшие в плен офицеры горестно поведали, что «Ниссин», маневрируя в темноте, протаранил крейсер «Иосино», который быстро затонул. В реальности, породившей хронокорректоров, «Иосино» был протаранен броненосным крейсером «Кассуга».

Вечером, когда моряки и старшие офицеры крепостного гарнизона праздновали победу в ресторане «Саратов», коменданту Стесселю принесли телеграмму. Подозвав князя Георгия и его кунака, барон Анатолий Михайлович сообщил:
– Наместник велит вам немедленно выехать в ставку.
Поезд отправился в трехсоткилометровый путь на север уже в сумерках. Уныло разглядывая плывущие в окне китайские деревни, сопки и рощи, Роман осведомился, депрессивно вздыхая:
– Хотелось бы знать, насколько глубоко нам удалось изменить прежнюю реальность…
Его спутник ответил с неожиданным энтузиазмом и даже с нескрываемым удовлетворением:
– Изменили, говоришь? Да мы ее просто сломали, разбили в мелкие дребезги!
– Хотел бы надеяться… К сожалению, мы пока не знаем историю следующих лет.
– Мы вообще плохо знаем историю… вот я незадолго до встречи со звездолетчиками нагуглил в Яндексе любопытную статью с иллюстрациями…
– Где? – переспросил Рома. – Что сделал? Непонятен мне твой олбанский язык, говори по-русски.
– Неважно, сейчас покажу.
Гога странно суетился, словно невтерпеж ему было сменить тему разговора. Хотя, казалось бы, пришло самое подходящее время, чтобы потолковать о результатах воздействия на многострадальное прошлое. Однако Георгий торопливо расстегнул белый пехотный китель и достал из-под фуфайки мультифункционал. После недолгих поисков среди файлов он развернул пресловутую статью и протянул устройство Роману.
В короткой заметке говорилось, что на аукцион выставлена гравюра, созданная в 1909 году венским художником, у которого брал уроки начинающий акварельщик Гитлер. Гравюра, по словам автора статьи, изображала шахматную партию между Гитлером и Лениным, причем на обороте имеются автографы обоих игроков. Журналист уточнял, что в указанное время оба исторических деятеля действительно жили в австрийской столице.
Посмотрев на приложенную картинку, Рома весело сказал:
– Липа. Сам посмотри, Гитлеру в тот год было лет двадцать, а на гравюре он вдвое старше. Вдобавок одет слишком хорошо для нищего безработного пацана.
– Ну, может, его нарядили и подгримировали?
– И на Ленина парик натянули? – Рома заржал в полный голос. – Ильич был сильно лысый, а у этого шахматиста пышные кудряшки. И вообще он больше на Троцкого похож!
– Интересное замечание… – Гога задумался. – Ты прав. Это, конечно, Троцкий нарисован.
Закрыв и спрятав мультифункционал, он смущенно проворчал: дескать, я же говорил, что ни хрена мы историю не знаем. Забыв про гравюру, они взялись обсуждать свои действия и возможное развитие военных событий в Маньчжурии. По логике получалось, что в ближайший месяц японцы не смогут высадить пехоту возле Порт-Артура. Поэтому противнику следовало бы вернуть поредевшую 2-ю армию генерала Оку в Корею и двинуться пешим строем к реке Ялу на соединение с битой 1-й армией генерала Куроки.

Глава 19
На незнакомой войне

Японцы разбирались в оперативном искусстве не хуже парочки заброшенных из будущего самоучек. Обескровленные потерями дивизии Оку, вернувшись в порты Северной Кореи, совершили стомильный марш на север. Сосредоточив превосходящие силы, противник 30 апреля повторно форсировал Ялуцзян южнее Тюренчена при поддержке поднявшихся по реке канонерских лодок. Враг атаковал фанатично, не обращая внимания на огромные потери. Отражая наступление на правом фланге, Засулич бросил сюда все резервы и начал оттеснять японцев к реке. В этот момент Оку нанес охватывающий удар по левому флангу русских войск, и к вечеру 3-й корпус оставил позиции.
На третий день отступившие на полсотни верст русские полки закрепились в горной местности. Поскольку точных карт Восточной Маньчжурии не имелось, в штабе полагали, что войска стоят на отрогах Шеншуйлинского или Фэншуйлинского хребтов, а неприятель занимает стратегически важную деревню Фынхуанчэн. Особых сомнений относительно дальнейших действий противника не возникало. Нетрудно было понять, что Куроки с Оку будут некоторое время восстанавливать потери, накопят резервы и огнеприпасы, после чего ударят по наиболее проходимому направлению на железнодорожный узел Ляолян.
Всю первую неделю мая хронокорректоры убеждали наместника стянуть к Фынхуанчэну все войска и поколотить японцев упреждающим наступлением. Алексеев непросто согласился направить на помощь Восточному отряду только что прибывшую из Рязани 35-ю дивизию, а также головную бригаду 4-го Сибирского корпуса и половину батальонов, охранявших ставку в Мукдене. Однако сама мысль о быстрой переброске с юга всего 1-го Сибирского корпуса беспредельно шокировала старого флотоводца.
– Опомнитесь, господа! – Алексеев сурово, как в еще не написанной песне, насупил брови. – Корпус Штакельберга охраняет северные подступы к Порт-Артуру.
– От кого теперь охранять? – дипломатично напомнил Роман. – Японцы не смогут проявлять активности до конца мая, пока наш флот господствует на море. Никаких десантов не будет, а все войска мы вернем на место уже через неделю, как только побьем врага и загоним обратно за речку.
Доводы подействовали. Алексеев приказал грузить в эшелоны не только весь 1-й корпус, но также 3-ю дивизию генерала Фока из крепостного гарнизона и бригаду морских пушек, снятых с миноносцев. Таким образом, 3 мая против шести обескровленных японских дивизий удалось сосредоточить столько же дивизий русской пехоты, три кавалерийские дивизии, 300 артиллерийских стволов, и еще одна дивизия подъезжала по железной дороге из Порт-Артура.
Вечером хронокорректоры кутили в обществе миленьких сестер милосердия. Чопорные дамы после второй стопки становились развязными похабницами, а после четвертой демонстрировали такую камасутру – хоть немецких кинематографистов вызывай для натурных съемок.
После любовных развлечений, натягивая фуфайку, Рома заметил, что на мультифункционале светится сигнал вызова видеосвязи. Выпроводив девочек, он подтвердил прием, и перед ним появилась голографическая Кориандра.
– Пора возвращаться, – сухо сообщила она. – Компьютерный анализ показывает, что ваши действия вызвали значительную деформацию реальности.
– Вы были в будущем? Что именно изменилось?
– Без вашего участия наблюдать будущее нет смысла.
«Боятся, что ли, сгонять на полвека вперед?» – удивленно подумал Роман и сказал вслух:
– Мы вернемся сразу после сражения. Дайте нам еще два-три дня.
Кориандра рассвирепела, позвала на подмогу Бартольда, но Роман и подоспевший Гога держались твердо. В конце концов людям на звездолете пришлось уступить и согласиться, но хронокорректорам были обещаны туманные наказания. К их изумлению, обнаглевшие предки, порожденные варварским ХХ столетием, заявили, что им понадобится сложная техническая поддержка.

Утром 5 мая загремели орудия на правом фланге 3-го корпуса. Японцы ответили примерно равным числом орудий, но к вечеру стрелявшие с закрытых позиций русские батареи подавили примерно половину вражеских огневых точек. В сумерках две бригады пошли на штурм укрепленных сопок, не скрывая намерения завладеть узловой деревней. На рассвете следующего дня с большими обоюдными потерями были взяты обильно пропитанные кровью высоты, получившие названия Филимоновской и Самохинской сопок.
Японцы подтягивали подкрепления для обороны Фынхуанчэна, одновременно предприняв шаблонный обходной удар справа. Пехотная бригада двинулась по соседней долине, отделенной от полосы 3-го корпуса горным хребтом. Обычно такие нехитрые маневры выводили японцев во фланг и тыл русских войск. Однако на сей раз их встретила огнем 35-я дивизия. Отразив первый натиск врага, рязанцы перешли в наступление при содействии конных отрядов генерала Мищенко и полковника Мадритова. К исходу дня русские полки проникли глубоко в расположение противника, охватывая защитников укрепленной деревни Фынхуанчэн с правого, то бишь северного фланга.
Пока разворачивалась мясорубка в долине, войска Засулича получили резерв в виде бригады и двух батальонов из войск, защищавших мукденские тылы. Весь день шли тяжелые атаки и контратаки, в результате которых 3-й корпус занял еще две ключевые сопки, заваленные трупами солдат и офицеров обеих армий.
Чтобы облегчить положение истекавшей кровью армии Куроки, генерал Оку решил использовать удобный рельеф южнее Фынхуанчэна. Здесь тянулись с запада на восток две широкие, рассеченные горами долины. Оку двинул по бригаде через каждую долину, но наткнулся на прочную оборону корпуса Штакельберга и после жестокого боя был вынужден отойти на несколько верст. Одновременно конница Самсонова, усиленная пехотным полком, прорвалась через узкую долину южнее полосы 1-го Сибирского корпуса и вышла на фланг 2-й армии.
К исходу второго дня Фынхуанчэнского сражения установилось шаткое равновесие. Японцам предстояло решить, на каком фланге нанести решительный удар, способный переломить ситуацию.

Вечером 6 мая князь Георгий авторитетно внушал усталому растерянному Засуличу:
– Вы прекрасно справились, генерал. Теперь, согласно диспозиции наместника, ваши войска должны закрепиться на достигнутых рубежах. Сегодня ночью и завтра днем от вашего корпуса требуется всеми силами отбивать атаки, удерживая занятые высоты.
Роман уточнил:
– Но если неприятель не проявит активности, вам следует атаковать крупными силами в направлении деревни, чтоб ей сгореть!
– Глина не горит, – буркнул генерал. – Против этих мазанок даже шрапнель бессильна. Что происходит у Штакельберга?
– Первый корпус немного продвинулся и готовится нанести главный удар…
Объяснения Ромы были прерваны – к ним подъехал Куропаткин со свитой. Спешившись, командующий Маньчжурской армией сказал с болью в голосе:
– Господа, только теперь я понял муки Кутузова, вынужденного отменить наступление на второй день Бородинской битвы. Потери ужасны, господа офицеры, в батальонах не хватает каждого четвертого бойца. Нам следует прекратить атаки и отойти на тыловую позицию.
Штакельберг, давний сослуживец командующего, хмуро произнес:
– Мой корпус почти не принимал участия в боях. К тому же дивизия Ренненкампфа к нам присоединилась. Полки готовы наступать.
– Не стоит рисковать всеми нашими войсками на расстоянии восьми тысяч верст от России, – печально сказал Куропаткин. – Его императорское величество дал понять, что важнее сохранить армию, дабы дождаться, когда прибудут все предназначенные для нас армейские корпуса. Тогда-то, достигнув весомого численного перевеса, мы с божьей помощью сокрушим супостатов.
Окрыленный недавней победой Штакельберг тщетно призывал предпринять решительный натиск. Командиры дивизий тоже рвались в бой, хронокорректоры напоминали о приказе наместника, запрещавшем отходить без причины. Эффекта их усилия не имели – Куропаткин боялся сражаться и предпочитал отступление. По его распоряжению штабные принялись писать новый приказ.
Отодвинувшись на сотню шагов, Гога неуверенно промямлил:
– Мы не можем предсказать, как кончится наступление. Началась совершенно новая война, про которую нам ни хрена не известно.
– Это не повод отступать, – зашипел на него Роман. – Уже отводили войска к Ляоляну. Знаем, чем такое кончается!
Они укрылись за деревьями, достали мультифункционал и коротко переговорили со звездолетом. Катер кружил над ними чуть выше сгустившихся туч. Не прошло и десяти минут, как с неба спланировал прозрачный комок наномассы. Приземлившись, робот-трансформер втянул крылышки и быстро принял облик наместника.
Куропаткин и остальные полководцы были потрясены, когда из рощицы, сопровождаемый настырными молодыми офицерами, показался сам Алексеев. В хорошо знакомом сюртуке, с императорским вензелем и тремя золотыми орлами на погонах, невысокий и коренастый, наместник подошел к ошеломленным генералам и рявкнул:
– Опять бежите, сучьи дети?! Кто разрешил отступать?!
– Ваше высокопре… – забормотал Куропаткин.
– Отставить разговорчики! – продолжал бушевать зонд активной разведки. – Кто здесь главнокомандующий – я или пьяный фельдфебель? Приказываю немедленно переходить в наступление!
Не прошло и часа, как корпус Штакельберга начал артподготовку. Под начинавшимся дождем сибиряки пошли в атаку, сбили вражеские заставы и устремились на восток. По правой долине наступали 1-я дивизия Гернгросса и конный отряд Ренненкампфа, по левой – 2-я дивизия генерала Анисимова и входившая в состав корпуса Уссурийская конная бригада. Не приняв штыкового боя, противник начал отходить, и конница в темноте порубала до полутысячи японцев.
Алексеев раздал много важных приказов, обозвал робких военачальников разными нелестными словами, пригрозил трибуналом за трусость, после чего распорядился немедленно вводить в бой 3-ю Восточно-Сибирскую дивизию в направлении на Фынхуанчэн.
Поздно ночью наместник незаметно исчез, не дождавшись известия, что передовые отряды Штакельберга вырвались на равнину и встретили конницу Самсонова. Потрясенный грубостью наместника Куропаткин выглядел жалко и не отдавал почти никаких приказаний, а тем временем дивизии медленно пробивались вперед. В таком подавленном состоянии командующий Маньчжурской армией сделался послушным и не возражал, когда бессовестные протеже наместника вызвались отправиться в бой с отставшей колонной генерала Фока. Почти наверняка он втайне надеялся, что штабс-капитан и поручик будут сражены вражескими выстрелами.

В известных из истории событиях Фок проявил себя не лучшим образом, оставшись в памяти как нерешительный, бездарный военачальник, почти изменник. Желая подстраховаться, хронокорректоры заявили: дескать, посланы наместником проследить за его действиями. Заметно возмущенный недоверием генерал грозно орал на подчиненных, потому что первая атака была отражена гарнизоном сильно укрепленной деревни.
Гога и Рома падали с ног от утомления, но с грехом пополам втолковали Фоку, как разумно организовать артиллерийскую обработку японских позиций. После часового обстрела, израсходовав три четверти запаса снарядов, пехота снова пошла в атаку и ворвалась на окраины Фынхуанчэна. В это же время на деревню бросились полки Гернгросса, обогнувшие деревню с запада. Объединенными усилиями превращенный в крепость Фынхуанчэн был взят к полудню, одновременно полки Засулича выбили японцев с соседних высот.
Японцы дважды контратаковали, но весьма нерешительно и малыми силами. Обе атаки были отражены ружейно-пулеметным и пушечным огнем с большими потерями для противника.
– Виктория, господа! – победоносно провозгласил Фок. – Георгий Карлович Штакельберг также доносит об успешном движении, Засулич пишет, что перед ним японцы почти без боя позицию оставили! Полный триумф, господа офицеры!
– Пока нет, – прервал его восторги Гога. – Надо ковать железо, пока не остыло. Враг деморализован, поэтому мы должны нанести последний сокрушительный удар, покуда неприятель не опомнился.
Эмпатизаторы усилили эйфорию, так что Фок приказал привести в порядок перемешавшиеся подразделения и продолжать атаки на восток. Тем временем, по требованию хронокорректоров, компьютеры звездолета послали несложные сигналы на телеграфные аппараты в штабах, и печатающие устройства вытолкали ленту с приказом Алексеева о переходе в общее наступление.
Измученные, но воодушевленные батальоны бросились в бой, и японцы после короткой штыковой мясорубки начали отступать. Пришло время покинуть эпоху, только сделать это следовало красиво, даже героически. Не заморачиваясь, они применили старый проверенный прием. Фок удивился просьбе, но разрешил хронокорректорам сопровождать выдвигавшийся резервный батальон.

Усталые, наскоро покормленные солдаты бодро шагали по каменистой долине. Дождь лил все сильнее, порождая бесполезные воспоминания о плащах из непромокаемой ткани. Обгоняя пехоту, проскакали запряженные четверками лошадей пушки и снарядные повозки. Впереди грохотало, над сопками поднимался столбами дым. Навстречу тянулись унылые колонны легкораненых и ползли покрытые белой тканью санитарные обозы.
– Хорошо, что по камням идем, не по грунту, – проворчал Гога. – Сейчас тонули бы в грязи по пояс.
– Лучше по грязи чавкать, – раздраженно сказал Рома. – Камни тут очень острые, порвали мне подошвы и ноги режут.
На всякий случай он вытащил из кобуры наган и прокрутил барабан. Все гнезда были заряжены. Не то чтобы Рома собирался участвовать в долгой перестрелке, но в бою каждый патрон может оказаться спасением. Последовав его примеру, Гога тоже проверил заряды в нагане, маузере и парабеллуме. Затем, поразмыслив, сложил пистолеты в мешок, который застегнул и повесил на плечо солдату. Рослый воин со свирепым лицом, тащивший скарб хронокорректоров, был все тем же роботом, еще недавно изображавшим Алексеева.
В сумерках они не заметили, как совсем близко проехал верхом на коне офицер. Придержав скакуна, офицер обрадованно вскричал:
– Какая встреча, господа!
– Здравствуйте, штабс-капитан, – буркнул Роман. – Посланы из штаба с донесением?
– Никак нет, командую ротой, – сообщил давний приятель Дымов. – Любопытный у вас пистолет, князь. Никогда не видел таких длинных стволов. Позвольте взглянуть поближе?
– Женщину и оружие в чужие руки не отдаю, – огрызнулся князь Георгий.
Понимающе усмехнувшись, Дымов покинул седло, кинул поводья солдату и пошел рядом с ними. Звуки сражения приближались, и штабс-капитан весело гаркнул, хлопнув по плечу топавшего не в ногу немолодого, лет сорока, мужика:
– Ну что, папаша, побьем япошку?
Вздохнув, солдат произнес жалобно:
– Какой же с меня побиватель, вашбродь… Старый уже, шесть детишек дома осталось. Тяжко мне по каменьям бродить.
Другой старик – тоже, видать, из недавнего пополнения – подхватил:
– Мы, вашбродь, даже не знаем, как из этого ружжа стрелять. Иду вот вместе, а сам думаю, что не будет от меня пользы в бою. Даже не знаю, куда бежать, случай чего, в какой стороне Россия.
Солдат помоложе сказал жизнерадостно:
– Вы не слушайте, ваше благородие, ворчунов. Обязательно побьем. Иначе никак нельзя – бабы засмеют.
Отступив от солдатской колонны, Дымов горестно произнес:
– Без ума провели мобилизацию. В одних уездах забрили всех мужиков, а другие вообще не тронули. Вот и присылают нам запасных, отслуживших двадцать лет назад, которые в глаза трехлинейку не видели. Хорошо, если помнят, как на винтовке Бердана затвор передергивать.
К удивлению Романа, мнимый грузинский князь не стал острить по такому поводу, но помрачнел. По-своему поняв его настроение, ротный командир Дымов подумал вслух: дескать, отяжелевшие с возрастом крестьяне все-таки смогут показать удаль в штыковом бою.
– Хочу надеяться. – Роман развел руками. – Этот бой надо выиграть обязательно.
Он подобрал с камней винтовку мертвого солдата и подсумок с патронами. Одобрительно заурчав, Георгий тоже вооружился валявшейся на дороге трехлинейкой Мосина.
Марш-бросок заканчивался. Горы словно расступились, и колонна вышла на сравнительно плоский рельеф, кое-где вздыбленный невысокими холмами. Равнина густо заросла какой-то высокой травой – вероятно, пресловутым гаоляном, или, говоря по-русски, местной разновидностью кукурузы. Впереди стреляли пушки в сторону японцев, а в ответ летели японские снаряды. Обстановка на поле боя была совершенно непонятна, потому что могучая растительность скрывала солдат обеих армий.
Дымов увел свою роту куда-то в заросли, а хронокорректоры поднялись на возвышенность, с которой удалось разглядеть залегшие цепи. Русские солдаты были видны лучше из-за белых гимнастерок, хоть и перекрашенных ради маскировки в какие-то грязные серо-голубые цвета. Японцы в мундирах цвета хаки были малозаметны на фоне зеленой флоры, но различить их оказалось возможно. Когда японский офицер, взмахнув клинком, поднимал солдат в атаку, Роман уложил его с третьего выстрела. Он расстрелял еще одну обойму, рядом темпераментно нажимал спуск и передергивал затвор Гога.
Зарядив последнюю обойму, Георгий сказал:
– Я одного подстрелил.
– А я двоих.
– Пора уходить, пока живы.
– Ты прав, потом будет поздно.
Проскакавший мимо капитан генерального штаба Игнатьев упомянет их через много лет в мемуарах «Пятьдесят лет в строю». Годы сотрут из его памяти детали, но в общем Игнатьев не слишком погрешит против правды:
«В тот день я в последний раз встретил загадочного князя Шадури и повсюду следовавшего с ним подпоручика Каганеева. Личности были весьма подозрительные, вокруг обоих витала завеса лжи и легенд. Ходили слухи, будто задолго до Русско-японской войны они, побывав за границей, привезли адмиралу С. О. Макарову чертежи броненосцев новейшего типа. Затем, внезапно появившись в Маньчжурии, стали причиной тяжких распрей между Алексеевым и Куропаткиным, подстрекая наместника к рискованным наступлениям. Якобы именно их интриги склонили главнокомандующего начать плохо подготовленные атаки на восточном направлении. Лишь чудо и героизм русского солдата подарили нам удачу, хотя судьба сражения висела на волоске до последнего часа.
Будучи послан Куропаткиным с приказом об отступлении к генералу Штакельбергу, я видел этих офицеров на вершине сопки. Они лихо палили из винтовок по наступавшим японцам. Вероятно, в том бою они и погибли. Нелепые слухи, будто в начале мировой войны Шадури и Каганеев появлялись при штабе Ренненкампфа и на Черноморском флоте, следует считать продолжением легенд, окружавших эту компанию международных авантюристов.
Много после войны генерал Монкевиц, начальник отдела секретной агентуры Генерального штаба, рассказывал мне, что было проведено тайное расследование по делу Шадури и Каганеева. Оказалось, что ни один член княжеской семьи Шадури не участвовал в Маньчжурской компании, а подпоручик Каганеев никогда не служил в 27-м Иркутском полку. Также было установлено, что самозванцы не состояли на службе ни в департаменте полиции, ни в русской военной разведке, которая была создана лишь накануне мировой войны. Вероятно, неизвестные патриоты действовали на свой страх и риск, не гнушаясь использовать подложные документы. Гибель на поле победоносного сражения не позволяет осудить этих людей.
Прибыв в штаб Штакельберга, я узнал, что неприятель, не выдержав нашего натиска, отступает на всех участках. Милейший Георгий Карлович, страдавший от тяжелого недуга, лишь рассмеялся, прочитав приказ, и объявил, что не намерен отступать, а затем при мне разослал приказ о преследовании бегущих японских армий. Вечером того же дня уссурийские драгуны, ворвавшись в деревню Майтусянь, пленили генерала Куроки и многих офицеров его штаба».

Куропаткин приехал в ставку наместника 10 мая. Через станцию Мукден непрерывным потоком шли воинские эшелоны, возвращавшие 1-й Сибирский корпус поближе к Порт-Артуру. Алексеев встретил командующего армией на перроне, обнял, расцеловал и пригласил в свой вагон.
– Ваше высокопревосходительство, – прочувственно начал Куропаткин. – Согласно вашим приказам враг разгромлен и в беспорядке отступил за Ялу. На полях найдено не меньше восьми тысяч убитых японцев и в плен взято четыре тысячи при наших потерях в девять тысяч убитыми и до семнадцати тысяч ранеными.
– Оставьте, генерал, – отмахнулся наместник. – Не сомневаюсь, что вы составили подробнейший письменный отчет.
– Так точно…
Прервав его, Алексеев произнес, добродушно улыбаясь:
– Рад, что вы с таким прилежанием исполнили мой приказ о наступных действиях.
– Трудно было не выполнить подобные приказы, – вырвалось у Куропаткина.
Генерал по-прежнему был обижен, поскольку полагал недопустимыми резкие слова наместника, неожиданно прибывшего в его штаб. Тем более оскорбительным был подобный тон в присутствии младших офицеров. Однако вслух он претензий произнести не осмелился, поскольку намеревался написать жалобу на высочайшее имя.
Ничего не знавший о своем появлении вблизи фронта наместник продолжал беззаботно шутить и пообещал представить к самым высоким орденам как самого Куропаткина, так и других генералов, одержавших победу при Фынхуанчэне. Прощаясь, Алексеев осведомился, удалось ли установить судьбу штабс-капитана Лобханидзе-Шадури и подпоручика Кагебеева. Гибель обоих наглецов не слишком удручала Куропаткина, но генерал скорчил скорбную мину и печально поведал: дескать, даже тел найти не удалось.

Глава 20
Те, кто вернулись

Звездолет «Мечтатель» отправился к звезде Капелла, удаленной от Солнца на 44 световых года, в 2314 году. За время их полета на Земле прошло примерно девяносто лет, а часы на борту отмерили четыре года. Астронавты нашли две пригодные для жизни планеты, которые назвали Ромео и Джулия, и страшную планету Путана, невероятно богатую минеральными ресурсами. В последние недели были забыты все конфликты, ненависть и прочие глупости. Астронавты нетерпеливо ждали момента, когда сумеют окунуться в обстановку цивилизации, совершившей почти вековой прогресс относительно их эпохи.
На 1429-й день полета по бортовому времени общее настроение выразил Лантаниум, старый пилот-межпланетник, участник первой экспедиции к Альфе Центавра. Откинувшись на ложемент и прикрыв глаза, командир экспедиции мечтательно произнес:
– Это примерно как если бы покинули Землю современники лорда Байрона, когда вершиной техники были паровозы, во многих странах существовало рабство и политические решения принимались идиотом, получившим власть по наследству. И вот они возвращаются через столетие в мир электронной цивилизации, ракетных кораблей, термоядерной энергии, многоэтажных домов с горячей водой, подлинной демократии… Господа, будьте вы прокляты, нас ждут чудеса техники, нас ждет общество наивысшей формы свободы, наконец, нас ждут бытовые удобства, которые мы даже вообразить не способны!
Все думали примерно так же, но Бартольд язвительно заметил:
– От лорда Байрона до термоядерных реакторов прошло больше сотни лет.
Несложно было догадаться, что навигатору хотелось уязвить командира, поскольку соперничество между ними, возникнув еще во время первого разгона, стало неприязнью, которая крепла с каждыми сутками. Однако в ту минуту Лантаниум блаженствовал, предвкушая скорый сеанс связи с земными станциями, поэтому оставил без внимания оскорбительный тон Бартольда.
– Какая разница, сто или двести лет. – Командир улыбался. – Пусть я не знаю историю, но и ты ее не знаешь. Забудьте о ерунде. Лучше подумайте, какое вознаграждение мы получим за находки возле Капеллы.
– Два мира для колонизации!.. – простонала Кориандра. – И еще три планеты, полные сокровищ.
Альтаира не могла упустить такую возможность и промурлыкала своим ангельским голоском:
– Особенно ту, которую назвали в твою честь.
Конечно, она имела в виду планету Путана. Кориандра едва не бросилась на давнюю соперницу, но Рагнара примирила их, напомнив, что Путана получила имя в честь обеих бортовых шлюх.
Назревала очередная, на грани рукоприкладства, перепалка, какие постоянно случались на этом корабле. Лантаниум, астронавт старой школы, успевший послужить в астрополиции, повидавший разборки гангстеров и схватки с пиратами, относился к неврастеничному экипажу снисходительно. Обычно командир до последней возможности терпел истерики самовлюбленных неудачников, а затем успокаивал их народными средствами вроде электрошокера или дурманящих аэрозолей.
Но сегодня, предвкушая первый за три года сеанс связи, Лантаниум воздержался от применения силы и лишь объявил:
– Отставить! Леди и джентльмены, я вырубаю двигатель.
Все мгновенно притихли.
Вот уже три месяца звездолет сбрасывал субсветовую скорость, развернувшись кормой к Солнцу. Поток энергии, отбрасываемый квантовым отражателем, заглушал любые сигналы, поэтому связи с Землей не было давно. Когда замолчит двигатель и стихнут помехи, появится возможность увидеть и услышать передачи земных станций.
Лантаниум и Рагнара шаг за шагом отключали системы, снижая подачу энергии на генераторы. Наконец тяга упала до нуля, и Бартольд развернул звездолет носом к Солнцу. «Мечтатель» приближался к желтой звезде со стороны северной небесной полусферы. Мониторы выдавали массу ненужных сведений, но экипаж читал главное:
– расстояние до Земли – 1.03 светового часа;
– скорость – 0.04 световой;
– траектория проходит между орбитами Венеры и Меркурия.
Подсчитав на калькуляторе, Альтаира промурлыкала с блаженством в голосе:
– Сутки полета – и мы дома. С учетом маневров и торможения – двое суток.
– Примерно так, – умиротворенно подтвердил командир. – Бартольд, найди какую-нибудь передачу.
Навигатор, он же инженер-оператор, сканировал эфир с видом великого факира, превращающего нечистоты в монокристаллы золота. Постепенно выражение его лица становилось растерянным и жалким.
– Что там, дорогой? – осведомилась Кориандра. – Если провозишься еще минуту, оставлю без секса.
– Заткнись, идиотка! – прохрипел Бартольд и продолжал с перекошенной физиономией: – Месье командир, Земля молчит! Ни единой передачи! На всех диапазонах!
Испуг инженера не слишком встревожил экипаж: все знали, что Бартольд малодушен и легко впадает в панику. К тому же астронавты давно привыкли, что связи нет. Последние сигналы были приняты антеннами звездолета почти три года назад, когда «Мечтатель» удалился от Солнца на 23–25 световых лет.
– Проверь аппаратуру, лузер, – насмешливо посоветовала Рагнара.
– Наверняка люди больше не пользуются радиоволнами, лазерной связью, другими видами электромагнитных колебаний, – зевнув, равнодушно изрек Лантаниум. – Давно предлагалось перейти на гравитацию или модулированное эльфонное поле.
Благодушное настроение покинуло их через два дня, когда «Мечтатель» обосновался на стационарной орбите над Землей.

За долгие годы полета они успели многократно прокрутить романы во всех мыслимых сочетаниях, переругались и перессорились, но случившаяся катастрофа сплотила их снова. Как в первые недели полета.
Земля превратилась в радиоактивное кладбище с отравленными океанами, кратерами на месте городов и пустынями там, где когда-то были поля. Из крупных животных процветали только крысы-мутанты размером с овчарку, методично доедавшие малочисленные деревеньки мутантов-людей. Планета стала братской могилой как минимум для двадцати миллиардов человек.
Спутники давно сошли с орбит и сгорели в атмосфере, стационарных ретрансляторов тоже не осталось – вероятно, были сбиты в ходе войны. Удалось найти места падения на поверхность больших орбитальных станций, построенных в прошлые столетия.
Не было и речи о высадке – на поверхности работали только зонды активной разведки. В развалинах Мекки, Глазго и Бухареста удалось найти несколько плохо сохранившихся жестких дисков, информация на которых не представляла интереса. Лишь на Луне чудом уцелела научная станция, экипаж которой прожил почти полвека после катастрофы, но погиб, когда вышла из строя система жизнеобеспечения.
Прочитав записи в компьютерах лунных исследователей, астронавты узнали, что ядерная война разразилась 19 июля 2157 года, то есть почти за полтора века до старта «Мечтателя». Все долго вопили, что подобное невозможно, только Бартольда вдруг осенило:
– Возможно, если кто-то воспользовался машиной времени.
Не меньше трех голосов назвали его идиотом, алкоголиком, наркоманом и психопатом, но после долгой перебранки, вдыхания разных аэрозолей и последующей детоксикации Лантаниум и Кориандра, а затем и остальные вспомнили, что в последних передачах земных станций говорилось о создании хрономеханики.
Радиоволны с кратким описанием новейшей технологии настигли звездолет, когда «Мечтатель» мчался по инерции, преодолев почти половину расстояния до Капеллы. Так было принято – сообщать межзвездным экспедициям о последних достижениях, поскольку считалось, что исследователи Дальнего Космоса должны быть в курсе новейших открытий. Небольшой файл с формулами, схемами и диаграммами изучал лишь Бартольд, остальные же не слишком заинтересовались хронодвигателями, занятые своими повседневными склоками.

Хмуро глядя на команду, Лантаниум осведомился:
– Мы не знаем, работает ли так называемая хрономеханика.
– Работает, – буркнул Бартольд. – Я проверял.
– Не поняла! – взвизгнула Рагнара. – Что ты проверял?
– Нечего понимать… – Бартольд пожал плечами. – Корабль шел по инерции, свободного времени сколько угодно… Я был просто восхищен идеей, немного поработал, и кое-что получилось. В лаборатории собран портативный хронодвигатель.
Альтаира задумчиво спросила:
– Действует? Поэтому ты выпытывал у меня про эльфонные резонансы?
– Именно. Маленький движок действует отлично. Я отладил режим привязки к объекту. Заступал на дежурство, перемещался на десять часов, передавал вахту сменщику и занимался своими делами.
Если перемещения во времени были возможны, становилось понятнее, как случилась катастрофа. Рагнара, любительница истории, напомнила политическую обстановку на Земле к моменту старта «Мечтателя». Талибанский Халифат стоял на грани катастрофы, проиграв «битву за русское наследство». Поэтому религиозные фанатики отправили агентов или войска в середину позапрошлого века, то есть в эпоху наивысшего могущества исламистов. Вероятно, пришельцы из будущего спровоцировали войну, направив ракеты Талибана против Евро-Американской Федерации, Китая и остатков Евразийского Союза.
Остальные не слишком поняли, о чем говорит инженер-энергетик и резервный пилот. Давние события и названия древних государств были едва знакомы людям, плохо знавшим историю. Рагнаре просто поверили на слово.
Однако извращенный разум Альтаиры сделал оригинальные выводы, и астрофизик экспедиции после напряженных размышлений поинтересовалась:
– Барти, ты мог бы сделать большую машину времени?
– Более мощный хронодвигатель? Принципиальных препятствий не вижу, но понадобятся сложные вычисления.
– С вычислениями помогу, – заверила, подмигнув, Альтаира. – Все-таки я лучше тебя разбираюсь в физике.
Следующие три ночи она провела в каюте Бартольда. Это был своего рода рекорд: Альтаира не спала с ним уже несколько месяцев, а трое суток с одним и тем же мужчиной не жила больше двух лет.
На четвертое утро любовники объявили, что расчеты закончены, и начался монтаж огромного сверхмощного хронодвигателя, который с этого момента все называли просто Машиной.
Пока технари Бартольд, Карло и Рагнара собирали Машину, в кают-компании решали, что делать, когда «Мечтатель» сможет прыгать через время.
– Мы отправимся в год катастрофы и предотвратим ее, – предложила Кориандра.
Идея звучала прекрасно, Лантаниум даже поручил астробиологу написать обращение к правительствам цивилизованных стран. Однако затем он выругался и сказал:
– Это слишком опасно. В те времена все страны готовились к большой войне в космосе. Никто не знает о нашем звездолете. Сразу расстреляют средствами противокосмической обороны.
Он проверил по базам информации: действительно, глобальные комплексы ПКО появились почти на столетие раньше той войны. Между тем хронодвижок был построен, и Бартольд объявил, что нужно провести калибровку. Оставив спутник на орбите в далеком прошлом, они совершили несколько переходов через время. Часы на спутнике показали время перемещения, так что Бартольд завершил отладку Машины. Теперь, по его словам, они могли путешествовать по времени с точностью до сотых долей процента.
За эти дни у Рагнары появилась другая идея – поскольку все неприятности начались в Северо-Восточной Евразии, можно было попытаться как-то изменить эту страну. В исторических файлах туманно говорилось о тоталитарном государстве, гибель которого запустила цепную реакцию войн и потрясений, завершившихся «войной за русское наследство» с ограниченным применением ядерного оружия.
Звездолет отправился в середину 1930-х годов, зонду активной разведки придали человеческий облик и направили в резиденцию тоталитарных правителей. Эксперимент провалился, к тому же выяснилось, что у них есть конкуренты. Конкуренты вели себя как тупые ублюдки, своими действиями они только приблизили катастрофу. В свете новых знаний Альтаира предложила сомнительный план: отправить в прошлое людей прошлого.
– Мы не понимаем, как надо вести себя в том времени, – сказала она. – Поэтому надо подобрать исполнителя из эпохи, близкой к точке внедрения, но более цивилизованного.
Поскольку другого выхода никто не видел, нехотя согласились на замысел Альтаиры. Правда, кое-кто намекал, что ненасытной бабе наскучили мужчины звездолета, поэтому она решила затащить на борт и в свою койку дикого, но сексуального варвара.
В комплект бортового оборудования входили эмпатические сканеры – на случай встречи с инопланетной цивилизацией. За время экспедиции сканеры включались только для профилактики, а вот теперь пригодились. «Мечтатель» перемещался над Россией в период между 1970 и 2020 годами, приборы искали человека с нужными психологическими параметрами. К изумлению астронавтов, обнаружилось огромное количество евразийцев, желавших изменить отечественную историю.
Один из них, московский физик, особенно поразил потомков: сканер обнаружил в его сознании сильнейшее желание встретить пришельцев из космоса, которые отправили бы его в прошлое. После короткого разговора с явившимся в гости зондом-трансформером он согласился принять участие в хронокоррекции. Физика переправили на звездолет, где Кориандра занялась его подготовкой и – к великому негодованию Рагнары и Альтаиры – сделала своим единоличным любовником.
То ли неудовлетворенным женщинам тоже захотелось разнообразия, то ли обеими на самом деле двигала забота о деле, но Лантаниум согласился с уговорами.
– Они правы, – сказал командир. – Хорошо бы подстраховать исполнителя. Поищите подходящего человека в более поздней эпохе.
Выбор остановили на инженере из Зеленограда, много размышлявшем над возможностью изменить историю, и тот на целых полмесяца стал сожителем Альтаиры. Было решено, что «исполнитель Мовитц» (так европейские астронавты произносили слово «москвич») не должен ничего знать о напарнике – «исполнителе Зелен» (то есть «зеленоградец»), и наоборот. Им предстояло действовать порознь, выполняя поручения людей будущего.
– Наивный дурачок, мы легко сможем использовать его втемную, – характеризовала своего подопечного Кориандра на пятый день подготовки. – Он полностью в моей власти. Только скрывает подробности допросов в тайной полиции КГБ. Наверное, болезненные воспоминания.
– Мой тоже выполнит любое мое повеление, – самодовольно заявила Альтаира.
Оставалось корректно сформулировать задание, и с этим возникли немалые трудности.
Пришлось поверить на слово исполнителям: оба – как будто сговорились – уверяли, что все проблемы России начались после переворотов 1917 года. Не слушая инструкторов, исполнители предложили похожие решения: проникнуть в кремлевские кабинеты и положить на стол диктатора написанные в будущем книги. Они наивно верили, будто вожди тоталитаризма, прочитав о своих ошибках, разрыдаются и оптимизируют политику, после чего будет всем счастье.
Альтаира и Кориандра сказали воспитанникам одно и то же:
– Забудьте простые решения. Мы уже пытались. Не получилось. К тому же диктаторы наверняка считают себя умнее всех вокруг. Вы просто не сумеете убедить их, они вообще не поверят вам.
– Наверное, так и случится, – неожиданно быстро согласился Рома. – Надо действовать иначе.
– Дорогая, ты права. – Гога задумчиво кивнул, обняв Альтаиру. – Меня сначала расстреляют, а потом уже книги читать начнут… Попробуем придумать другой подход.
Им объяснили, что думать не надо. От исполнителей требовалось прибыть в критический период истории, встретиться с интеллектуалами, с авторитетными представителями элиты и убедить их повлиять на развитие социальных процессов.
На следующий день, просматривая записи этих разговоров, Альтаира и Кориандра были шокированы. Хотя разговоры велись в разных отсеках, услыхав о встречах с элитой, исполнители отреагировали одинаковыми гримасами. После этого оба назвали одних и тех же предводителей мятежной власти.
– Надо убедить их вмешаться в события, чтобы предотвратить гражданскую войну, – сказал Рома.
– Это единственные вменяемые лидеры, – горячился Гога. – Надо посетить их сразу после революции, поговорить, убедить, чтобы перестреляли всякую шушеру, которая развязала гражданскую войну.
От подобных людоедских мечтаний астронавтам становилось не по себе. Даже появлялись мысли сменить исполнителей, но слишком уж далеко зашла подготовка. Были заготовлены правдоподобные легенды, исполнители обучились обращению с мультифункционалами. Следовало использовать уже готовых исполнителей, но заставить обоих точно следовать инструкциям.
Поэтому наставники категорически запретили даже думать о встречах с мятежниками. От обоих потребовали неукоснительно исполнять инструкции. После недолгих размышлений Рома и Гога загорелись энтузиазмом и заверили, что обязательно встретятся с истинной элитой. Эмпатосканеры подтвердили, что исполнители не врут и намереваются встретиться с элитой. Большего от них не требовалось.
Лантаниум сомневался, колебался, но в конце концов разрешил начинать операцию. «Мечтатель» передвинулся в конец ноября 1917 года, и катер в два рейса доставил исполнителей на окраины столицы.
Бартольд и Карло пытались проанализировать результаты дилетантского воздействия на прошлое, но за точность выводов не ручались.
– Программы наших компьютеров не предназначены для моделирования и предсказания исторических событий, – раздраженно объяснял злой на всех Бартольд. – Мы немного переделали стандартные программы социально-политического анализа, но погрешность велика.
Потом стало понятно, что исполнители нарушили каждый пункт инструкций, потом появился звездолет конкурентов, и пришлось бежать в мезозой. Вернувшись в начало ХХ века, экипаж «Мечтателя» с трудом обнаружил исполнителей, которые продолжали самовольничать, занимаясь хронокоррекцией более ранней эпохи. Наконец оба вернулись на борт звездолета.

Исполнителей просканировали на предмет наличия вредных микроорганизмов и насекомых, после чего тщательно продезинфицировали. Варваров пустили в жилые отсеки лишь по завершении санитарной обработки, душа и переодевания в стерильную одежду. Экипаж накопил много претензий к этим людям, родившимся в ХХ веке, и первой принялась отчитывать их Рагнара, составившая проваленный план хронокоррекции. Хищно скалясь, она прорычала, как дикая кошка с планеты Джулия:
– Вы вели себя безответственно! Даже не попытались придерживаться инструкций…
Как видно, варвары подготовились к подобной встрече. Любезно улыбаясь, исполнитель Мовитц ответил безразличным голосом:
– Дорогая, ты очаровательная женщина, но твои пожелания не имели смысла. Мы сделали то, что требуется для успешной хронокоррекции.
– Вы даже не попытались выйти на элиту!
– Мы вышли на подлинную элиту, – отрезал исполнитель Зелен. – Уверен, что наши действия привели к положительному результату.
– Мы называем это ИКР, – подхватил Рома-Мовитц. – Идеальный конечный результат.
Не слушая варварских оправданий, Бартольд раздраженно выкрикнул:
– Почему вы без нашего разрешения продолжили корректировать историю в более ранний период?
– Потому что вы нас бросили! – заорал на него Зелен. – Мы не могли оставаться в том времени, пришлось уносить ноги!
– К тому же новые воздействия на прошлое способствовали достижению того же ИКР, – нагло заявил Роман. – Вы нам скажете наконец, как изменилась история?
Варвары задали вопрос по существу, но вопрос не имел ответа. Люди будущего переглядывались, выбирая обтекаемые формулировки. Не выдержав, Альтаира мрачно сообщила:
– Результат далек от идеала. Катастрофа случилась почти в прежние сроки, на несколько дней позже.
Нахмурившись, исполнитель Зелен переспросил:
– Не понял. Вы имеете в виду раннюю или позднюю катастрофу?
– Позднюю, в середине двадцать второго века, – сказал, поморщившись, Лантаниум. – Ваши действия всего лишь предотвратили воздействие конкурентов.
К его удивлению, новость обрадовала варваров-исполнителей. Они буквально просияли, хлопали друг друга по плечам, а Рома сказал, улыбаясь во всю челюсть:
– Уже неплохо. Значит, мы движемся правильным курсом. Следующее воздействие закрепит наш результат.
Экипаж «Мечтателя» возбудился, словно после просмотра крутого порнофильма. Карло, Рагнара, Бартольд и Кориандра в один голос завопили:
– Какое следующее?! Не будет никакого следующего!
Альтаира, на секунду опередив Лантаниума, хмуро поинтересовалась, что они задумали. Не ожидавшие столь бурной реакции варвары немного растерялись. Дождавшись тишины, Гога-Зелен объяснил:
– После первых воздействий стало понятно, что результат не достигается одним ударом. Необходима серия осторожных воздействий, которые в совокупности направят поток событий в интересующем нас направлении.
Исполнители пустились в длинные рассуждения, из которых получалось, что теперь они лучше понимают эпоху, поэтому надеются продолжить циклическую хронокоррекцию. Сценарий воздействий на историю они успели составить, и на экипаж звездолета обрушился шквал имен, событий, дат, идей, географических названий, но люди XXIV века никогда не слышали прежде про древние войны, революции, политических деятелей, индустриализацию, разноцветные виды террора.
Даже неплохо, как считалось, знавшая историю Рагнара не интересовалась событиями ХХ века. Историю России она тем более представляла весьма смутно, поэтому не могла оценить корректность замысла. Не удалось ей разобраться в идеях исполнителей даже после просмотра файлов из библиотеки «Мечтателя». События того времени в том регионе толковались множеством авторов с диаметрально противоположных позиций. Оставалось положиться на варваров, уверявших, что прекрасно разбираются в обстановке, причем с главными персонажами даже знакомы лично.
Тут, однако, выяснилось обстоятельство, грозившее новым осложнением. У варваров накопилось множество претензий к экипажу. Рома раздраженно процедил:
– Вы нас обманывали. В дальнейшем никаких недомолвок не должно быть, иначе мы не сможем осуществить исправление прошлого.
– Нам врали, будто мультифункционалы могут перемещаться на сорок лет, но в действительности запаса энергии хватает на полвека, даже больше.
Причина варварского возмущения показалась несерьезной всем без исключения членам экипажа. Немного растерянный Бартольд объяснил, что конструировал портативный хронодвижок в расчете на короткие прыжки во времени.
– Значит, машинка получилась лучше, чем я полагал. – Он пожал плечами. – Хронофизика появилась незадолго до гибели цивилизации, многие аспекты путешествий во времени остаются неизученными.
– Покажи мне формулы, – потребовал Рома. – Все-таки я физик-теоретик. Может, смогу разобраться.
– Какие, к чертовой матери, формулы! – взорвался Гога. – Они в главном обманули нас. Уверяли, что спасут наших предков!
Альтаира насмешливо простонала:
– Дорогой, клянусь, я намерена выполнить обещание. Честно-честно.
– Не сможешь, – буркнул Роман. – Изменив будущее, мы сломаем судьбы множества людей. Никто не знает, появятся ли на свет наши родители.
По изумленным лицам экипажа нетрудно было понять, что люди будущего не задумывались над этим аспектом воздействий на время. Не стоило даже винить их в подобной непредусмотрительности: когда дилетанты берутся за дело, которого не понимают, ошибки неизбежны.
Просидев несколько дней над формулами хронофизики, Роман добился мизерных успехов. Результаты вычислений можно было толковать по-разному. Лишь масштабный эксперимент мог прояснить ситуацию, но исход эксперимента подобного размаха мог оказаться весьма неожиданным.

Глава 21
Принцип терпит неудачу

Воздух в жарко натопленной зале «Эрмитажа» наполовину состоял из табачного дыма. Звенела посуда, хлопали пробки шампанского, визгливо надрывались цыганские хористы, бегали официанты. В ожидании заказанных чудес кулинарии князь Георгий читал газетную статью с обзором военных действия. Статья не радовала.
Куропаткин все-таки отвел войска к Мукдену, хоть и не так стремительно, как это случалось в прежних реальностях. Японский флот, получив новые броненосцы, каждый из которых был сильнее «Цесаревича», добился превосходства над Тихоокеанской эскадрой и высадил десант на Ляодун. Японцы ожесточенно штурмовали Порт-Артур, и Макарову пришлось увести флот из обреченной крепости. В ноябре часть эскадры прорвалась во Владивосток, при этом Степан Осипович был тяжело ранен. Спустя два месяца пошла на прорыв эскадра Рожественского, сражение традиционно разыгралось в Корейском проливе возле острова Цусима. До гавани Владивостока добрались немногие корабли. Японцы хоть и понесли потери, но сохранили господство на морском театре. Тем временем случилось – день в день – Кровавое воскресенье 9 января, генерал Ноги бомбардировал Порт-Артур из тяжелых мортир, государь император Николай Александрович даровал бунтующим подданным Государственную думу.
– Все-таки революция случилась, – разочарованно резюмировал лжекнязь и залпом выпил стакан водки, пробурчав: – Тебе повезло.
– Мне-то какое везенье… – Рома рассеянно тянул мадеру, но вдруг сообразил: – Так ты надеялся, что победы в Маньчжурии отменят первую революцию?
– Угадал, предок.
– Зря надеялся… – Подоспевший официант расставлял на столе салаты, поэтому пришлось говорить осторожно, не произнося ненужных слов. – Она произошла бы в любом случае. На то имелись объективные причины, а война добавила субъективных.
Официант отошел, и Георгий с мрачной гримасой процедил:
– Вдобавок миллиону мужиков раздали винтовки, а режим все-таки проиграл войну. Боюсь, и следующая революция случится по графику. Даже не стоит пытаться…
– Чего не стоит?
– Была шальная идея – пробраться в Сараево и остановить Гаврилу Принципа. Но ты ведь скажешь, что прогнившее самодержавие все равно даст голодному народу повод взбунтоваться, чем воспользуются большевики.
– Обязательно даст. – Рома закивал, уплетая настоящий салат «оливье» с рябчиками, трюфелями, паюсной икрой. – К тому же подстрекаемая западными союзничками буржуазия поможет царской власти рухнуть. Как ты должен понимать, Февральскую революцию не большевики устроили. Большевики были кто в тюрьмах, а кто – в эмиграции.
– Знаю, – буркнул Гога, насаживая на вилку артишоки. – Но все равно тошно.
Официант, одетый согласно стилю а-ля рюс в голубую полотняную рубаху, перехваченную красным шелковым поясом, подал икру, стерлядь и привезенную из Франции утку, приготовленную под настоящим бургундским вином.
– Шампанского не желаете? – осведомился он. – Есть коньяк «Трианон» из подвалов короля Людови…
– Ступай, любезный, – отмахнулся Роман.
В соседней зале послышался долгий звон – похоже, купеческая свадьба вышла на стадию битья зеркал или хрусталя. Поморщившись неприязненно, Роман обвел взглядом зал. Разношерстная публика – коммерсанты, чиновники, купцы, карточные шулеры, дорогие журналисты, профессора – были веселы и довольны жизнью. Немало было и мужчин, одетых, как и хронокорректоры, в офицерские мундиры. В то время как армия истекала кровью далеко на Востоке, высшее общество беззаботно кутило, швыряя деньги на развлечения. Подобный отрыв элиты от обозленного нищетой народа неумолимо вел историю в объятия красного террора.
Словно угадав мысли спутника, Георгий вспомнил анекдот своего времени:
– Знаешь, какой была последняя запись в дневнике буржуя? Жрал ананасы, жевал рябчиков.
– Смешно, – согласился Рома. – Но мы уже видели, как страшно это будет…
Через два столика от них начинался скандал. Трое холеных мальчишек в дорогих одеждах задирали компанию обвешанных орденами офицеров, заглянувших в ресторан с дамами.
– Почему военные пьянствуют в Москве, а не сражаются в Маньчжурии? – явно нарываясь на неприятности, выкрикивали богатенькие сынки. – Сколько солдат вы замордовали, душегубы? Тыловые крысы, разбогатевшие на воровстве портянок! Наступит день, когда держиморд вроде вас будут убивать в подворотнях.
Встав из-за стола, драгунский ротмистр попросил молодых людей быть вежливее с офицерами, которые были ранены на войне и завтра возвращаются на фронт.
– Много пользы от вас, трусливые солдафоны! – взвизгнул упитанный юнец. – Бездарный самодержец с перепугу дал нам свободу, и мы не боимся вас! Вы – жалкие ничтожества, вы способны только убегать от врага и посылать на смерть одетый в шинели народ. Там, на фронте, погибают простые мужики, а вы здесь шлюх шампанским угощаете.
Женщины за столом охнули, одна из них расплакалась. Штатский молодняк жизнерадостно засмеялся. Капитан-артиллерист встал и произнес угрожающе:
– Попрошу немедленно извиниться перед нашими супругами.
– Я не собираюсь извиняться перед ничтожным солдафоном, – надменно выкрикнул парнишка, мысленно представлявший себя народным трибуном.
У драгуна задергалась щека. Под хохот наглых пацанов он медленно расстегнул кобуру, вытащил револьвер и застрелил оскорбителей.

Они покинули ресторан с тяжелым чувством, отмахиваясь от извозчиков-лихачей, настырно звавших прокатить «с огоньком». В глазах стояло лицо растерянного драгуна, бестолково повторявшего полицейским: дескать, неправду говорил юноша, не гробил я зря солдат, из одного котелка кормились, вместе в атаки ходили.
Первым прервал молчание Роман:
– Обрати внимание, мальчишки были вполне откормленные. Это не большевики, не пролетарии, а детишки обеспеченных родителей. Так сказать, элита, но презирающая собственное государство, которое гарантирует их классу безопасность в процессе грабежа народа и природных ресурсов. Если бы ты знал, как это напоминает мне конец брежневских времен. Зажравшаяся псевдоэлита верила в собственное могущество, презирала народ и армию, потеряла даже инстинкт самосохранения… А в итоге – нет величайшей сверхдержавы.
– К твоему сведению, в мое время творится примерно то же самое, – с угрюмой миной поведал Георгий. – Денежные мешки, коррумпированные чиновники, продажные интели возомнили себя высшей кастой. Воровали с таким размахом, словно не найдется на них управы.
– В семнадцатом году нашлась.
– Вот и я про то же. Не пора ли узнать, в каком году подобное случится в этой реальности?
– Ты прав, пора заглянуть в книжные лавки.
Разумеется, они вовсе не собирались немедленно покидать весну 1905 года. Нажитый опыт подсказывал, что путешествия во времени на полный желудок чреваты ненужными последствиями для самочувствия. Хронокорректоры направились в Камергерский переулок и купили билеты на спектакль Художественного театра. К их разочарованию, сегодня давали не знаменитую «Чайку» и даже не «Смерть Иоанна Грозного», но и «Три сестры» доставили друзьям изрядное наслаждение. Вершинина играл сам Станиславский, Машу – Ольга Книппер-Чехова, а барона Тузенбаха – будущий враг народа Мейерхольд.
После спектакля они вернулись на базу в 1898 год, переоделись в гражданское, отсчитали банкноты нужного выпуска и переместились в 1912-й. Посетив знакомую лавку Дальского и Демьянова, хронокорректоры приобрели книги о Русско-японской войне и справочники о современном состоянии вооруженных сил. Затем заглянули в трактир Тестова, взяли много вкуснятины на вынос и, тяжко нагруженные, вновь оказались на Большой Бронной осенью 1898-го.
Книги поведали, что война с Японией закончилась относительно почетным миром при посредничестве американского президента. Согласно договору Россия выводила войска из Маньчжурии, причем Япония получала только два южных Курильских острова: Шикотан и Кунашир.
После многочисленных потерь Балтийский флот сохранил четыре однотипных броненосца: «Цесаревич», «Слава», «Иван Грозный» и «Орел», а также линкор «Ретвизан». По типу последнего, с небольшими усовершенствованиями, после войны были построены турбинные ретвизаны, названные «Павел I» и «Андрей Первозванный». Все броненосцы были перевооружены новейшими двенадцатидюймовками с длиной ствола в 52 калибра вместо 40 калибров у старых пушек.
Костяк эскадры на Тихом океане составляли броненосные крейсера «Россия», «Громобой», «Ярослав Мудрый», «Баян» и «Князь Игорь». Там же базировались легкие крейсера «Варяг», «Олег», «Аскольд», «Богатырь», «Изумруд» и «Жемчуг».
Листавший прошлогоднюю книжку-справочник «Джейн» Георгий сказал удивленно:
– Смотри-ка, что делается на Черноморском флоте!
Заглянув на раскрытую страницу, Рома возрадовался. Подсказанные хронокорректорами принципы были реализованы и на Черном море. Новые броненосцы строились похожими на балтийские, но броня на них была толще, зато скорость стала меньше. Напуганные младотурки заказали в Англии два ретвизана, но по опыту прежних реальностей было известно, что ни «Решадие», ни «Султан Осман I» не будут построены до начала мировой войны, бессовестные британцы конфискуют оплаченные турками корабли и включат в состав своего Гранд-флита.
Еще они вычитали в разных книжках, что Россия построила на Балтике тяжелый броненосный крейсер «Рюрик», оснащенный длинноствольными десятидюймовками в четырех двухорудийных башнях линейно-ступенчатого расположения. Затем на Галерном острове заложили серию легкобронированных турбинных крейсеров «Паллада», «Диана», «Латона» и «Флора», вооруженных восьмидюймовыми пушками.
Следующий шаг кораблестроительной программы потрясал: с явным стремлением обогнать англичан и немцев, понастроивших десятки ретвизанов, Россия заложила корабли, которые в прошлой реальности назывались сверхдредноутами типа «Измаил», а теперь оказались сверхретвизанами типа «Севастополь».
– Проект инженера Костенко, – прокомментировал Роман. – Линейное расположение башен, пушки в четырнадцать дюймов – красавцы!
– Лишь бы успели построить их до начала войны. – Гога сделался скучным. – Ну что, переодеваемся в матроса и солдата?
– Зачем такой маскарад?
– Пора нам прогуляться в двадцатый год или даже двадцать пятый. Узнаем, как в этой реальности начинались и кончились мировая и Гражданская войны.
Отрицательно покачав головой, Рома сказал, подмигивая:
– Предлагаю в пятнадцатый или шестнадцатый. Мне понравилась твоя идея остановить придурка Принципа. Нам такие козлы-провокаторы даром не нужны!
Гога сначала даже обрадовался, но быстро почуял подвох. С какой бы радости большевику Мамаеву-Кагебееву отменять мировую войну, без которой могло не случиться его любимой Октябрьской революции? На все хитрые расспросы Рома не отвечал, только загадочно ухмылялся, разжигая в напарнике любопытство и нехорошие подозрения.
Посещение магазина Демьянова и Дальского летом 1916 года немного насторожило хронокорректоров, испортив игривое настроение Роману и добавив пессимизма Георгию. Книги утверждали, что события кануна мировой войны развивались точно по расписанию знакомой реальности. Сараевское покушение и прочие главные события случились день в день, как в учебниках, по которым они учились.
Упругая неподатливость истории с идиотским упрямством возвращала реальность к наихудшему сценарию.

Они вовсе не собирались щеголять по летней жаре в тесных костюмах с жесткими воротниками и душными галстуками. Для вылазки в Сараево хронокорректоры нарядились согласно театральным представлениям о балканской моде тех времен. Широкие штаны в мелкую полоску, заправленные в хромовые сапоги, пестрые рубахи, перетянутые яркими кушаками, цветастые пуленепробиваемые жилеты с множеством карманов, клетчатые кепки с большими козырьками. Во внутренних карманах жилетов удобно помещались пистолеты. Экипировку дополняли тяжелые трости с бронзовыми набалдашниками.
Улица Франца-Иосифа была полна бездельников, собравшихся поглазеть на приехавшего в Боснию ради военных учений эрцгерцога Франца Фердинанда. Роман и Георгий не без труда пробивались через густую толпу, направляясь к Латинскому мосту. Когда часы на ратуше показали 10.10, прогремел – опять же по расписанию – взрыв. Это террорист Неделько Чабринович неудачно бросил гранату возле полицейского управления, ранив случайных людей, после чего не смог отравиться цианистым калием, был схвачен прохожими, жестоко избит и отдан в руки закона. Наследник австро-венгерского престола не пострадал и теперь читал речь перед городской знатью.
Поняв, что по главной площади им не протолкаться, хронокорректоры свернули к набережной Аппель, по которой эрцгерцог должен был ехать после церемонии в ратуше. Здесь было заметно меньше ротозеев, однако все равно приходилось следить, чтобы чья-то шаловливая ручонка не залезла в карман.
– Народец, конечно, разбойничий, – неприязненно заметил Гога. – Знал бы ты, что они творили, когда Югославия развалилась.
– Много вы натворили, дорогие потомки!
– Ну да, мы… Мы, соучастнег, пожинали ягодки грехов твоего поколения. – Георгий фыркнул. – Хорошо, что я черкеску не напялил – запарился бы… Ну так расскажешь свой замысел?
– Простой замысел. – Роман отмахнулся. – Война в этом году была невыгодна России, потому что все наши оружейные программы должны закончиться в семнадцатом. Поэтому наша ближайшая задача – предотвратить покушение на Франца, то есть не дать Парижу, Берлину и Лондону повода развязать войну прежде времени. Через пару лет, когда уральские и тульские заводы наклепают достаточно пушек и когда вступят в строй сверхретвизаны – тогда пожалуйста. Пусть хоть всех наследников стреляют, для доброго дела не жалко!
– Но тогда не случится революция, твои друзья-большевики не смогут подобрать власть, валявшуюся на мостовой.
– Должна случиться, – убежденно возразил Рома. – Ты же видишь, как упруга и неподатлива продажная девка-история. Все случится, но чуть позже, зато Россия понесет в мировой войне меньшие потери, а там и мы поможем отменить красно-белое братоубийство.
– Красиво криативишь, боян, но тема сисег не раскрыта… Типа я не фтыкаю, почему ты думаешь, что через три года нам будет легче. Фрицы тоже на месте стоять не будут – у них тоже новые сверхдредноуты… то есть сверхретвизаны строятся.
– Много чего появится за три года…
Роман осекся. Они проходили мимо столиков, расставленных на тротуаре под брезентовым навесом. Сидевший за крайним столиком господин в простом светлом костюме удивленно смотрел на приближавшихся хронокорректоров и даже, отложив газету, начал вставать, опираясь на трость. Лицо мужчины показалось отдаленно знакомым, и Рома все-таки узнал его.
– Гляди-ка, кто здесь, – шепнул он Гоге и, скорчив приветливую физиономию, воскликнул: – Ну где же могут встретиться русские люди, коли не на чужбине!
Господин приподнял котелок, обнажив коротко подстриженные седины, сглотнул и прошептал неуверенно:
– Господи, не может быть… Неужели это вы?
– Вай, генацвале, это же Дымов! – сообразил наконец Гога. – Штабс-капитан, вы теперь, наверное, полковник?
– Подполковник, – растерянно уточнил Дымов. – Господа, вы так неожиданно исчезли десять лет назад… Все считали, что вас японская шимоза на части разорвала.
– Да, десять лет минуло, много всякого случилось… – уклончиво пробормотал Рома, не спросивши разрешения присаживаясь за столик Дымова. – Между прочим, прекрасный наблюдательный пункт… Пива нам подайте!
Пышная тетка принесла на подносе две кружки, миску вареного гороха и тарелку соленых сухариков. Гога поморщился и, когда тетка ушла, прокомментировал:
– Люблю большие бюсты, но такое вымя – это перебор… Рад встрече, Антон… простите, запамятовал, как вас по батюшке.
– Васильевич. Так что же случилось после того боя, куда вы пропали?
– Долго рассказывать. – Рома смотрел через улицу на перекресток. – Были разные приключения, но судьба удачно свела с вами в этот день и в этом городке. Возможно, нам не помешает помощь соотчича.
Кашлянув, Гога заметил:
– Полагаю, встреча наша не случайна, и подполковник приехал в Сараево не на отдых, а по долгу службы. И не один. Если повернешь голову на четверть оборота влево, увидишь другого знакомого.
Действительно, по тротуару неторопливо прогуливался среднего возраста господин спортивной комплекции. Одет он был в костюм немецкого путешественника с гетрами, на голове легкомысленно красовалась тирольская шляпа. В московском подвале четыре года спустя он представится подполковником Хворостовым.
– Кирилл Алексеевич, – негромко позвал его Роман. – Не побрезгуйте присоединиться.
Обращение незнакомца смутило жандарма. Хворостов осторожно приблизился к столику, хмурясь, оглядываясь и пытаясь вспомнить, откуда эти люди могут знать его. Не исключено, что заподозрил засаду боевиков-революционеров.
Князь Георгий представил собравшихся и, хитро подняв бровь, добавил:
– Как нетрудно понять, все мы оказались в этом городе с едиными целями, хотя подполковник Дымов служит, как я понимаю, в управлении генерал-квартирмейстера, тогда как ротмистр работает по линии заграничной охранки.
– Господа, я не понимаю, о чем вы, – картинно возмутился жандарм, потянувшись под борт пиджака. – Вы меня с кем-то перепутали.
– Не может быть. – Рома хихикнул. – Разве не вы первым арестовали некоего Пивоварова или не вы завербовали эсера-душегуба Тамара? Оставьте, ротмистр, здесь все свои. Или вы пока штабс-ротмистр?
– Ротмистр, – буркнул Хворостов, продолжая держать ладонь под пиджаком. – И с господином подполковником приходилось разговаривать. Но совершенно не помню вас двоих.
– Главное, что мы вас помним, – хохотнул Гога. – Коллеги, довольно шуток. В ближайшие минуты кортеж эрцгерцога свернет с улицы Франца Иосифа на Латинский мост в сторону набережной. В этот момент из магазина или кафе выбежит некто Гаврила Принцип, один из террористов «Младой Боснии». Мы намеревались обезвредить мерзавца, прежде чем он успеет выстрелить.
Пока напарник говорил, Рома показал офицерам портрет Принципа, изготовленный принтерами на звездолете. По фактуре картинка имитировала наклеенные на картонку фотографии начала ХХ века.
Хворостова снова передернуло, ротмистр недоверчиво поинтересовался: откуда, мол, столь точные сведения. Поколебавшись, Дымов успокоил коллегу:
– На их слова можно положиться. Помнится, в Порт-Артуре они смущали своим ясновидением, и многие, включая вашего покорного слугу, сомневались. Однако большая часть их пророчеств удивительным образом сбывалась.
Жандарм пожал плечами, но возражать не стал, а руку из-под одежды вытащил. Они допили пиво, расплатились, и тут подбежал молодой атлет, на котором цивильное платье смотрелось весьма нелепо. Переодетый офицер доложил подполковнику:
– Арестованы еще два подозрительных субъекта, при них обнаружены пистолеты, самодельные бомбы и яд. Объект закончил свою речь и намерен ехать в госпиталь – проведать раненых при взрыве.
– Выдвигаемся на позицию, – командным голосом предложил Роман и встал.
Первыми в переулок вошли они с Гогой. За ними неторопливо, словно на прогулке, двигались Дымов и его подчиненный. Потоптавшись на месте, Хворостов сделал условный знак рукой, и два человечка с телосложением цирковых гиревиков-тяжеловесов присоединились к ротмистру, выскользнув из толпы.
– Не пойму, чего ради эти полудурки покушаются на Франца Фердинанда, – сокрушенно произнес Дымов вполголоса. – Хороший вроде бы человек, и к славянам по-доброму расположен, и противник воевать с Россией. К тому же не жилец он – общеизвестно, что чахоткой болен.
– Действия террористов необъяснимы с позиций логики, – проворчал жандармский ротмистр. – Они безумны.
– В том-то и беда эрцгерцога, что благоволит славянам и России, – медленно проговорил Рома, напряженно вглядываясь в лица сновавших вокруг босняков. – Пока он жив, кое-кому будет очень трудно развязать европейскую бойню.
Князь Георгий, выкачавший из пресловутого Интернета своего времени много полезных сведений о сараевском покушении, начал объяснять сложившуюся за последующее столетие версию заговора против эрцгерцога.
Франца Фердинанда ненавидели в Берлине, поскольку наследник австрийского кайзера противился вражде с Россией. Его ненавидели в Вене и Будапеште, поскольку наследник не скрывал симпатий к славянским подданным и даже женился на чешке, однако недолюбливал вечно чем-то недовольных и готовых взбунтоваться мадьяр.
Между тем война была позарез желательна многим влиятельным силам. Главной причиной будущей войны стало противоборство между Германией и Британией, стремившимися доминировать над Европой и всем миром. Победителю достался бы контроль над океанами, а следовательно – над перевозками товаров во всемирном масштабе. Французский президент Пуанкаре с маниакальной решимостью стремился отомстить немцам за поражение 1870 года. Россия тоже собиралась урвать свой ломоть, завоевав проливы и обеспечить себе беспрепятственный транспортный коридор на южном направлении. При этом Санкт-Петербург был не слишком заинтересован в поражении Берлина, но кабальные долги заставляли русское правительство следовать пожеланиям Парижа и Лондона. Со своей стороны, дорогие англо-французские союзники вовсе не собирались отдавать России важнейший морской путь через Босфор и Дарданеллы. Поэтому Антанта предпочла бы начать войну немедленно, пока Россия и Германия не закончили свои военные программы.
– Короче говоря, немцам выгодно убрать эрцгерцога, чтобы не мешал войне, а французам и англичанам – чтобы война разразилась как можно быстрее, – подытожил Гога. – Поэтому тайные агенты наших недоброжелателей задумали покушение руками сербских авантюристов.
– Примерно такие сведения и у нашего ведомства, – согласился Хворостов. – Только мне представляется, князь, вы преувеличиваете вероломство наших союзников по Антанте.
– Не сомневайтесь, англичане будут нам гадить при любой возможности, – заверил жандарма Роман. – Не удивляйтесь, если в начале войны они пропустят в Черное море германскую эскадру, чтобы усилить османский флот и не позволить России захватить проливы.
По лицу ротмистра было видно, что Хворостов не разделяет опасений незнакомых субъектов. Однако Дымов сказал задумчиво:
– Я слышал подобные разговоры… Офицеры Морского генерального штаба возмущались, когда британцы поспешно построили и передали туркам очень сильный броненосец ретвизанского класса.
Новость потрясла Романа, Георгий тоже изменился в лице, словно бегущая к пруду графиня. В известных до сих пор реальностях Турция не имела линейных кораблей, способных противостоять русскому Черноморскому флоту. Очевидно, в новой версии мировых событий схватка с Японией не слишком ослабила Россию, поэтому сэр Джон Буль решил усилить турок накануне мировой войны.
Он едва не спросил, который именно корабль получила Турция, но подобный вопрос подорвал бы репутацию людей, заранее осведомленных обо всех важных событиях.

Где-то неподалеку гудели клаксоны приближавшегося кортежа. Рядом, на улице Франца Иосифа, толпа заколыхалась, послышались приветственные вопли. Из-за угла показались кавалеристы в парадных мундирах, сопровождавшие автомобиль эрцгерцога. Роман завертел головой – Принцип мог появиться в любое мгновение.
Он и в самом деле появился. Из распахнутой двери какой-то лавочки выглянул щуплый небритый юноша с тонкими усиками на болезненном узком лице. В руках он держал сверток – вероятно, с тем самым бутербродом, за которым зашел в магазин. При виде кавалькады он радостно заулыбался, выбросил бутерброд и поспешно направился к перекрестку, откуда вот-вот должен был вывернуть автомобиль его жертвы. Полицейские не обращали внимания на молоденького горожанина – одного из многих на этой улице.
Роман показал тростью на Принципа и бросился вслед за террористом. Остальные тоже подоспели, тесно обступили незадачливого провокатора мировой войны. Когда Гаврила начал вытаскивать пистолет, громила из охранки непринужденно разоружил парня, а второй подручный Хворостова ловко натянул мешок на голову Принципа. Все произошло молниеносно, встречающие наследника даже не заметили случившегося. Работники охранного отделения торопливо завели Принципа в ближайшую подворотню. Краем глаза Роман увидел, как извивавшемуся террористу связывают руки за спиной.
– Чисто сработано, – удовлетворенно прокомментировал Георгий.
Ухмыляясь, они перешли на другую сторону улицы, где толпа зевак была пореже. Мимо скакали драгуны или кирасиры, народ восторженно кричал что-то неразборчивое, автомобиль медленно разворачивался, выползая на Латинский мост, набежали полицейские, оттесняя людей с проезжей части.
И вдруг, случайно повернув голову направо, Роман увидел лохматого недоросля в просторном, не по размеру, пиджаке, злобно смотревшего на машину наследника. Нервно дрожащими пальцами парень расстегнул пиджак, сунул руку в карман.
– Кажись, еще один убийца, – тихо сказал Рома, кивая в ту сторону.
Хворостов и Дымов остались на противоположном тротуаре, сейчас их разделяла цепочка полицейских и строй кавалерии. Между тем террорист уже был готов, а через секунду-другую, когда автомобиль медленно проследует мимо него, сложатся идеальные условия для выстрела.
Не раздумывая, Рома бросился к подозрительному парню. Тот сообразил, что неспроста летит на него мужик в цыганском прикиде, и выхватил пистолет. Роман с размаху стукнул его по руке набалдашником трости. Оружие выпало из разбитых пальцев. В тот же миг трость Георгия обрушилась на голову террориста. Очередной заговорщик, не сумевший выполнить задание, со стоном опустился на колени. При этом он попытался здоровой рукой поднять пистолет с тротуара, но Роман ударил его ногой в солнечное сплетение, затем добавил тростью по шее.
Нокаутированный террорист скорчился в неудобной позе, кортеж эрцгерцога проследовал мимо. Усатый Франц Фердинанд и его супруга махали руками, приветствуя добрых сараевских жителей.
Когда проскакал последний кавалерист, окружающие вдруг обратили внимание на лежащего парнишку. На ломаном немецком Гога стал объяснять полицейским: дескать, милый молодой человек достал пистолет, но потом вдруг упал и не встает. К счастью, пришли на подмогу соотечественники, ротмистр показал коллегам какой-то красивый документ с гербами и печатями. Рома шепнул Дымову:
– Подполковник, помогите уладить формальности без нашего участия. Ждем вас в той же пивнушке.
Сидя за столиком и потягивая неплохое пиво, они видели, как обоих террористов увезли австрийские полицейские. Затем подошли весьма довольные подполковник и ротмистр, предложившие отпраздновать удачный день в хорошем ресторане.
– Мамалыгу есть отказываюсь, – капризно заявил князь Георгий. – Но балканскую кухню давно хотел изучить поближе.
– Мы заслужили хороший отдых, – жизнерадостно согласился Хворостов. – Пятерых злодеев скрутили!
– Их должно быть шесть, – напомнил Роман.
Встав из-за стола, Гога тихо посоветовал жандарму не доверять негодяю Тамару и пристрелить его, пока не поздно. Внезапно вдалеке послышались выстрелы, потом грохнул взрыв.
– Кажется, вы снова правы, был шестой, – озабоченно предположил Дымов.
Они поспешили вслед за кортежем Франца Фердинанда, но дорога была перекрыта полицией. Лишь через час жандарм разузнал, что какой-то мальчишка стрелял и бросил бомбу в эрцгерцога возле госпиталя. Наследник был тяжело ранен осколком и пулей, но жизнь его как будто вне опасности. Пани Софи, беременная морганатическая супруга наследника, получила легкое ранение пулей.
– Печально, хотя не трагично, – резюмировал Гога. – Нет убийства – нет войны.
Тем не менее, от ужина с офицерами спецслужб они воздержались и вечером вернулись на «Мечтатель».

Глава 22
Кровавые болота

Экипаж звездолета бесился все сильнее, полагая, что исполнители бездельничают. Однако «Мечтатель» оставался в 1908 году, пока хронокорректоры готовились к следующему воздействию.
– Нам нужно легендированное внедрение, – повторял Рома. – Чтобы не проколоться, как в первый раз. Буду авантюрным романистом под псевдонимом Ксенофонт Задунайский.
Он набросал приблизительный сюжет авантюрно-эротических повестей на нескольких страничках. Запрограммированные как словомельницы, компьютеры заполнили пробелы примитивно-сгенерированным текстом. После распечатки опус оказался неотличим от машинописного текста. С этой макулатурой Рома весной 1913 года заявился в трактир Колгушкина, что на Лубянке, где собирались московские издатели. После беглого чтения начался ажиотаж, и Рома за четыре сотни целковых продал господину Манухину свое творение. Издатель божился, что «Распутная жизнь Наташи Ростовой и рогоносца графа Безухова» будет напечатана тиражом не менее двадцати тысяч. Часть гонорара хронокорректоры прогуляли у Тестова, но половину денег Рома передал московским большевикам Ногину и Осинскому.
Действие следующей книги К. Задунайского – о фронтовых приключениях уланского ротмистра Вронского, пьяницы и бабника, – разворачивалось на фоне войны с неназванной западной державой. В тексте упоминались самолеты-бомбовозы, танки, ядовитые вещества и подводные лодки. Между пьянками и оргиями в книге говорилось, что во вражеской стране случилась революция, во время которой солдаты и матросы зверски убивают ненавистных офицеров. В январе 1914-го Манухин заплатил ему полтысячи, взяв слово продолжить книгу про толстовскую Наташу. Часть гонорара опять-таки досталась московским большевикам.
За третий бестселлер «Наташа Ростова и принц Гондураса» гонорар оказался на удивление мал.
– Война, голубчик. – Издатель развел руками. – Тиражи падают. Вот вам двести рублев, да еще столько же за переиздание прежних книг.
– Какая война? – не понял Роман. – Эрцгерцог же остался жив!
– Ну подумаешь, живой. – Манухин захихикал, начал кашлять и подлечился коньячком. – Газеты надо читать. Австрия сочла себя оскорбленной, предъявила сербам ультиматум, Россия заступилась за Сербию, Германия – за Австрию, Франция – за Россию. Только подлые британцы молчат. Не иначе будут со своего поганого острова наблюдать, как мы континент кровью поливаем.
Вечером Роман едва не лопнул от нетерпения, дожидаясь Георгия в трактире. У мальчишки-газетчика он купил экстренный выпуск «Московского курьера» с царским указом о мобилизации. Война становилась неизбежной.
Гога вошел в прокуренный зал, нашел взглядом напарника, подошел быстрым шагом и сел за стол. Из бокового кармана его пиджака торчала свежая газета с тем же указом.
– Значит, и ты знаешь, – буркнул он. – Что будем делать?
– Корректировать.
– Начнем с Восточной Пруссии?
– Без вариантов. Можно попробовать и с проливами.
Они понимали друг друга с полуслова. Расправляясь с закусками, Гога напористо выложил план действий. Немедленно поменять все оставшиеся банкноты на золото, двинуться в середину 20-х, купить книжки, узнать о том, как шла война, потом проникнуть в штаб 1-й армии.
– Если в двадцатых у власти большевики, разменяем империалы в Торгсине на совдеповские деньги того времени, – говорил Гога со скоростью пулемета. – Если же прежняя власть…
– Даже не надейся, – ухмыльнулся Роман. – Можно сделать даже проще. Отправляемся в штаб Павла-Георга немедленно. Незачем делать крюк в 20-е.
Георгий задумался, медленными движениями отправляя в рот куски отварной осетрины. Потом кивнул, соглашаясь.
Вечером извозчик вывез их на московскую окраину и тут же укатил, не решаясь задерживаться в диких местах. Катера пришлось ждать около часа, и в середине этого срока из рощи показалась шайка лихих людей, которых пришлось отпугивать пистолетами.
На звездолете, выслушав исполнителей, Лантаниум недовольно принялся ныть:
– Вы собирались отменить мировую войну.
– Или хотя бы перенести на более поздний срок, – уточнила Рагнара.
– Мы сражаемся с естественным ходом событий, – напомнил Георгий. – Даже наших сил маловато для подобного противоборства.
Люди будущего нервничали, не понимая, чего добиваются хронокорректоры, но Роман уговорил Альтаиру поверить и помочь, а Гога намекнул Рагнаре, что та нравится ему сильнее прочих женщин «Мечтателя». Таким образом, в эту ночь Альтаира спала с Карло, и на следующий день оператор беспрекословно послал трансформеров-оборотней в набег на учреждения Санкт-Петербурга.
В предвоенной неразберихе встроенные в зонды эмпатизаторы творили чудеса, заставляя чиновников выписывать нужные бумаги. Трансформеры вернулись, доставив оформленные законным образом воинские документы на имя капитана Лобханидзе-Шадури и штабс-капитана Кагебеева, а также утвержденное 1-м обер-квартирмейстером предписание о назначении хронокорректоров в штаб 1-й армии. Куда сложнее оказалось получить в интендантской службе обмундирование, но с этим исполнители справились сами.
Поздним вечером 10 августа Рагнара и Карло высадили хронокорректоров на окраине захолустного Шталлупена, где располагался штаб 1-й армии Северо-Западного фронта.

На железнодорожной станции солдаты разгружали состав, руками перетаскивая на подводы тяжеленные ящики со снарядами. Артиллерийский поручик, не прекращая руководить работами, показал направление к штабу. После примерно часовых блужданий по темным улицам исполнители набрели на конный патруль, который вывел их к особняку, в котором обосновался старый маньчжурский приятель генерал от кавалерии Павел-Георг фон Ренненкампф, командовавший 1-й армией в Восточно-Прусской операции.
Представившись начальнику штаба армии генералу Милеанту, хронокорректоры просочились в кабинет командующего. Минувшей весной Ренненкампфу стукнуло шестьдесят, он заметно постарел и поседел, но вид имел по-прежнему грозный. Топорща холеные усища, генерал уставил на них бледно-серый взгляд, растерянно поморгал и вдруг широко раскрыл глаза. Стало быть, узнал, однако не может поверить.
– Совершенно верно, Павел Карлович, – подтвердил Роман. – Быть не может, но мы действительно прибыли в ваше распоряжение.
– Как я слышал, генацвале, вас можно поздравить с блестящей победой, – бодро провозгласил князь Георгий.
– Как бы победа пирровой не оказалась, – проворчал командующий.
За чаем он пересказал события последней недели. Подробности начальной фазы сражения были прекрасно знакомы хронокорректорам по многочисленным исследованиям, поэтому гости из будущего старались подвести Павла Карловича к главному. Тем не менее, пришлось выслушать генеральскую версию событий.
Перейдя границу 3 августа, армия несколько дней двигалась на запад, растянув три корпуса двухдивизионного состава в полосе шириной семьдесят верст. Севернее пехоты двигался конный корпус хана Гусейна Нахичеванского, разгромивший 6 августа бригаду противника. Левый фланг обеспечивала отдельная кавалерийская дивизия генерала Гурко. На 7 августа был назначен большой привал на подступах к Гумбинену, но в этот день немцы нанесли удар. В труднейшем встречном бою обе стороны понесли тяжелые потери, немецкая кавалерия ворвалась в Шталлупен, едва не захватив штаб армии. Однако к исходу дня противник отступил.
– Мы победили, но какой ценой! – с горечью говорил Ренненкампф. – У меня в пехоте каждый пятый убит или ранен. Части перемешались, боеприпасы на исходе. Пришлось целый день стоять на месте, приводя войска в порядок. Ждали, что фон Притвиц атакует нас еще раз, но неприятель не решился. Опять же Вторая армия Самсонова перешла в наступление к югу от Мазурских болот и тоже побила врага. Вчера после полудня моя армия возобновила движение на запад, и выяснилось, что фон Притвиц отступает. Штаб фронта согласен со мной, что противник решил отвести войска за Вислу, прикрывшись заслонами. Преследуем ускоренным маршем, сегодня прошли почти двадцать верст. Завтра, согласно приказу фронта, поверну на Кенигсберг и перенесу штаб вперед – в Гумбинен.
Гога и Роман уныло кивали. Русское командование вновь ошиблось, как и в прежних реальностях. Немцы вовсе не бежали, но совершали рискованный маневр, благодаря которому обе русские армии будут разбиты и выдавлены из Восточной Пруссии. Прекрасный кавалерийский командир Самсонов, оказавшись в окружении, пустит пулю себе в лоб, а Ренненкампфа потомки посчитают бездарностью и чуть ли не предателем. Либеральные круги, ненавидевшие генерала, подавившего беспорядки в Забайкалье, распустят слухи, будто немец Ренненкампф не пожелал оказать помощь русскому Самсонову. Лишь много позже, к концу ХХ века, историки согласятся, что Павел Карлович всего лишь выполнял неумные приказы командующего фронтом.
Рома скептически оглядел карту, на которой уже были нанесены полосы дальнейшего наступления корпусов. Затем он решительно ткнул пальцем в Растенбург, лежащий примерно в сотне верст юго-западнее Гумбинена, сказал с непонятным для Павла Карловича намеком:
– Вот прекрасное место для ставки. Здесь должен находиться штаб вашей армии.
– Вы не поняли, штабс-капитан, – недовольным голосом ответил генерал. – Мы наступаем на север, а не на юг.
– Роковая ошибка, генацвале, – бесцеремонно прервал его грузинский князь. – Как показывает исторический опыт, для штурма крепостных укреплений Кенигсберга необходима очень тяжелая артиллерия, которой у вас нет. К тому же немцы вовсе не бегут за Вислу, а рокировали все силы на юг. Да будет вам известно, что с сегодняшнего дня Восьмой армией командует не Притвиц, а Пауль фон Гинденбург, начальником штаба назначен генерал Людендорф. Оставив против Первой армии слабое прикрытие в две-три дивизии, они по железной дороге перебросят главные силы на юг и через несколько дней нанесут сокрушающий удар по Самсонову.
Прозрачно-серые нордические глаза командующего метались по карте в безнадежной попытке найти подтверждение трагического пророчества. Все старания были напрасны – карта не содержала сведений о противнике. Шумно выдохнув, генерал нахмурился и произнес:
– Господа, мне памятна ваша репутация, но чем подтвердить новое прорицание? Используя железнодорожные пути, неприятель отступает очень быстро, наши пехотные части не могут догнать оторвавшиеся дивизии. Мы, к сожалению, не имеем четкого представления…
– В том и беда, – снова перебил его Гога. – Последние два дня немцы действительно уходили на запад, но сегодня Гинденбург отдал новый приказ. Хорошо бы бросить всю кавалерию в дальнюю разведку. За ночь разъезды проникнут в глубину верст на двадцать – тридцать. Может быть, настигнут вражеский арьергард.
Не давая командующему придумать вопросы и возражения, Рома коварно напомнил рейд, совершенный полтора десятка лет назад лихим кавалеристом Ренненкампфом. Тот стремительный прорыв на 400 верст через Хинган в Гирин ускорил окончание китайской войны, предвосхитив глубокие удары механизированных соединений следующей мировой войны.
– Я был молод и неосмотрителен… – Павел Карлович невольно усмехнулся. – Что вы хотели сказать этим историческим экскурсом?
Роман с готовностью показал на карте, как конный корпус хана Нахичеванского рвется на юго-запад вдоль железной дороги, расчищая путь пехоте.
– Кенигсберг никуда не денется, – сказал он и вдруг заметил, что карта показывает на южном фланге армии дополнительный корпус. – Ого, вы получили подкрепление!
– Второй корпус генерала Шейнемана, – пренебрежительно сообщил Георгий.
– Вовсе не Шейнемана, а Кондратенко, – укоризненно поправил его Ренненкампф. – Помните Романа Исидоровича?
– Кто же не помнит, – обрадовался Рома.
Он начал развивать идею разворота всех пехотных корпусов на подмогу войскам 2-й армии, но командующий резко прекратил обсуждение. По его словам, решение будет принято утром, когда вернется конная разведка.

Весь следующий день 1-я армия продолжала двигаться на запад, разбив оставленные Гинденбургом заслоны. Конные отряды рыскали в полусотне верст впереди, но противника найти не могли. В это время немецкие дивизии, оторвавшись от русских на безопасное расстояние, перебрасывались поездами на юг. Вечером 11 августа Ренненкампф занервничал и послал в штаб фронта запрос. Фронт ответил: дескать, точных сведений о немцах нет.
Вызванные в штаб армии Рома и Гога застали последний этап разработки новой диспозиции. Кроме командующего и начальника здесь были генерал-квартирмейстер, начальник разведки, а также командиры армейских корпусов: Султан-Гирей, Епанчин и Смирнов.
Генерал Милеант коротко упомянул, что три корпуса – 3-й, 4-й и 20-й, чьи командиры присутствуют на военном совете, за сутки продвинулись от пятнадцати до двадцати верст, разгромив немецкую дивизию, заслонявшую участок между городками Инстербург и Доркехмен. На южном фланге 2-й корпус Кондратенко, действуя в отрыве от главных сил армии, продвигается на Растенбург, преодолевая сопротивление немецкой бригады на неудобной местности, изобилующей каналами, озерами и другими естественными преградами.
– Пленные подтвердили, что по меньшей мере два неприятельских корпуса получили приказ о рокировке против Самсонова, – продолжал начальник штаба. – Поэтому, согласно приказу командующего армией, мы разворачиваем направление удара в юго-западном направлении. Приказ разрабатывается, и буквально через час мы сообщим о нашем решении штабу фронта при посредстве беспроволочного телеграфа.
– Ни в коем случае! – вскричал Гога. – Немцы подслушивают ваши радиопередачи. Все сообщения надлежит передавать лишь через курьеров.
Генералы не поверили, вызвали начальника связи, но тот подтвердил, что подслушивание морзянки возможно. Старики недовольно смотрели на молодых всезнаек, словно те были виноваты в появлении на поле боя новой техники.
Видно было, как привычка к дисциплине борется в Ренненкампфе с решимостью и военным умением. Генерал оказался в затруднительном положении, как под Мукденом, когда был вынужден выполнить приказ Куропаткина и начать отход, прекратив успешные атаки. Качая головой, он сказал немного растерянно:
– Получается, что мы нарушаем приказ командующего фронтом…
– Генерал Жилинский не владеет всеми сведениями, которые получены вами, Павел Карлович, – тонко намекнул Георгий.
Командующий продолжал терзаться сомнениями, поэтому Рома рассказал о событиях, происходящих на Юго-Западном фронте. Фронтовая инстанция посылала неумные приказы о наступлении по расходящимся направлениям и через неудобную для движения местность. Однако генералы Брусилов и Рузский проигнорировали приказы, двинув свои армии прямо на Львов, и вскоре добьются блестящей победы.
– Им проще, – буркнул Ренненкампф. – На Юго-Западном практически сплошная боевая линия, локтевая связь между армиями. А у нас каждый корпус действует сам по себе.
– Ну ведь вы – признанный чародей маневренной войны, – льстиво напомнил Роман.
Самодовольно фыркнув, командующий провел пальцами по длинным и пушистым седеющим усам и решительно стал объяснять диспозицию: на правом фланге 20-й корпус Смирнова продолжает продвигаться на запад в общем направлении на Кенигсберг, тогда как конный корпус отправляется на юг вдоль железной дороги, 3-й и 4-й армейские корпуса немедленно поворачивают на юг и движутся на Растенбург. 1-й кавдивизии генерала Гурко, занимавшей промежуток между 4-м и 2-м корпусами, было приказано обойти озера по северному берегу и ударить в тыл батальонам ландвера, преградившим путь корпусу Кондратенко.
Роман и Георгий получили задание немедленно отправляться к генералу Кондратенко и передать пакет с приказом командующего армией.

В штаб 2-го корпуса они добирались три часа в эшелоне, перевозившем боеприпасы и пять бронеавтомобилей. Выгрузившись за полночь на какой-то станции, они в этих же броневиках поехали на поиски Кондратенко, не раз и не два попадали в другие части. Несмотря на темную летнюю ночь, солдаты не спали, повсюду гремели пушки, доносилась издалека частая винтовочно-пулеметная стрельба.
Штаб они, усталые и голодные, отыскали только на рассвете. Здесь произошла привычная сцена: заметно постаревший Роман Исидорович удивился и порадовался встрече с маньчжурскими знакомцами, поведал ближним офицерам о подвигах таинственных путешественников на войне десятилетней давности, а также, само собой, добавил не без зависти:
– Вы, господа, совсем не изменились.
– Здоровый образ жизни ведем, – вырвалось у Гоги.
Прочитав послание командующего армией, Кондратенко сказал утомленно:
– Мы и без этого приказа двигались в том направлении. Но все равно приятно узнать, что кавалерия немцам с тыла ударит.
По осунувшимся лицам и мешкам под глазами видно было, что командир корпуса и его штаб мало спали этой ночью. Тем не менее, генерал собирался отправиться на решающий, как он сказал, участок и предложил посланцам армейского штаба поглядеть на жаркое дело. Отказаться они посчитали неприличным, поэтому недоваренной курицей позавтракали по дороге, на заднем сиденье автомобиля. Все-таки технический прогресс по сравнению с японской войной был налицо – бензиновый мотор пришел на смену казачьей лошадке.
Цепочка болотистых озер, соединенных каналами, тянулась на десятки верст, образуя труднопреодолимое препятствие для наступающих. Как и следовало ожидать, немцы прочно, хоть и малыми силами, окопались на другом берегу. Кондратенко объяснил, что 26-я дивизия штурмует железнодорожный мост возле станции Лотзен примерно в десяти верстах к северу. Тем временем 43-я дивизия, развернувшись фронтом на запад, пыталась форсировать водную преграду.
Командир дивизии генерал Слюсаренко доложил Роману Исидоровичу, что за ночь его батальоны очистили от противника восточный берег, сколотили плоты и собрали у местных жителей лодки. Небольшие группы разведчиков перебрались на другой берег и примерно выяснили, где немецкие позиции.
– Вон там и там у них окопы, пулеметы стоят, – показывал Слюсаренко. – А вот на том участке немцев нет, там наши закрепились – два взвода. Сейчас начну к ним подкрепления переправлять.
– Надо было за ночь побольше солдат переправить, – недовольно сказал Кондратенко. – Пока темно и немцы нас не видят.
Командир дивизии проговорил, оправдываясь:
– Ночь короткая, других дел было вдоволь.
Пушки заговорили частыми залпами, заваливая немецкие позиции фугасами и шрапнелью. По сравнению с войной десятилетней давности артиллерия стала сильнее, появились нужные типы боеприпасов.
Над вражескими окопами клубились дым и пыль, а тем временем русские солдаты садились на плоты и в лодки. Множество плавсредств отвалило от берега, направляясь на вражескую сторону. Судя по комментариям, переправлялось не меньше батальона.
Десант достиг примерно середины водной преграды, когда с немецкой стороны, сквозь облака разрывов, заговорили пулеметы. Струи металла носились над водой, поражая солдат, ставших мишенями дьявольского тира. Потом заработали вражеские батареи, над озером стала рваться шрапнель, из озерного зеркала выросли фонтаны вздыбленной воды. Десантный батальон таял на глазах, но продолжал грести к уже близкому берегу.
На командном пункте пытались переломить ситуацию. Кондратенко и Слюсаренко непрерывно выкрикивали распоряжения: перенести огонь пушек прямой наводки на пулеметные точки, гаубицам начать контрбатарейную стрельбу и принудить к молчанию немецкую артиллерию. Когда снаряды начали рваться на позициях немецких пулеметчиков, Роман и Георгий вздохнули с облегчением, но почти тотчас же затрещали пулеметы на других участках берега.
– У них траншеи отрыты, ходы сообщения, – сообразил Рома. – Как только снаряды начинают ложиться рядом, немцы отбегут на полсотни шагов и снова стреляют.
– Рано или поздно всех перебьем, – равнодушно отмахнулся командир дивизии. – Вон уже добрались орлы до того берега.
Благополучно переправилась едва ли четверть батальона. Солдаты вылезали на сушу, немедленно ложились и принимались окапываться возле самой кромки воды. Несколько лодок отправились обратно.
– Нужно еще плотов смастерить, – сказал Кондратенко и послал нарочного поторопить саперов.
Примерно через два часа на западный берег отправился батальон другого полка и тоже понес большие потери. За это время немцы попытались атаковать плацдарм, но были рассеяны своевременными залпами артиллерии. В полдень удалось начать переправу третьего батальона, и снова солдаты гибли десятками, не имея возможности ответить врагу.
Из 26-й дивизии время от времени приходили донесения о тяжелых боях на подступах к мосту. Командир дивизии был убит в атаке, сменивший его полковник догадался форсировать озеро на лодках в двух верстах восточнее, и переброшенные на другой берег подразделения ударили в тыл защитникам моста. В три часа дня через частично разрушенный мост пошли пехота, пушки, бронеавтомобили.
На фронте 43-й дивизии тоже наметился успех – остатки трех батальонов удерживали плацдарм и продвинулись на версту к югу, отбросив немцев. После этого саперы занялись наведением понтонного моста. Начинало темнеть, когда в тылу противника наконец появилась конница генерала Гурко, и немцы, не успевшие отступить, были перебиты или взяты в плен. К ночи одна бригада из дивизии Слюсаренко перешла на другой берег, а к утру 26-я дивизия достигла Растенбурга, где уже хозяйничала кавалерия.

Через два дня, утром 14 августа, хронокорректоры, сопровождая Кондратенко, прибыли в растенбургский штаб Ренненкампфа. Командующий армией деликатно распекал хана Нахичеванского за вялые действия. Назвать бездарностью генерала, вместе с которым воевал в Маньчжурии, Павел Карлович не решался. Командир кавалерийского корпуса уныло кивал и заверял, что такое больше не повторится.
– Вы поймите, хан Гусейн, обстановка быстро меняется, – укоризненно говорил Ренненкампф. – От каждого командира корпуса и дивизии требуется смело проявлять инициативу, вовремя распознавать действия врага и наносить удары, чтобы разрушить неприятельский замысел. Я же помню, каким лихим командиром полка вы были на японской войне…
– Полком было проще командовать, – буркнул хан.
– Облегчим вам задачу, – строго сказал Ренненкампф. – Отберем две дивизии в распоряжение Третьего и Четвертого корпусов. С двумя оставшимися дивизиями справитесь?
– Буду стараться.
Взмахом руки разрешив кавалеристу садиться, командующий армией коротко расписал обстановку. Противник начал атаки на фронте 2-й армии, сильно потрепал фланговые корпуса, но вынужден был вернуть корпус фон Белова против 1-й армии.
– Сейчас нашим четырем корпусам противостоят два вражеских, и я намерен расправиться с ними, пока главные силы неприятеля пытаются разгромить армию Самсонова, – рычащим голосом излагал Ренненкампф. – На левом фланге Кондратенко наносит вспомогательный удар через озерные дефиле. Местность там плохая, быстрого прорыва не получится. Одновременно переходят в наступление усиленные кавдивизиями корпуса Епанчина и Султан-Гирея с линии Зеебург – Бортелсдорф в направлении на Алленштайн, который здесь главный узел железных дорог. Кавалерия прикрывает правый фланг Султан-Гирея, не гнушаясь по собственному почину искать и бить врага! Господа, от нас требуется продвинуться на тридцать верст против двукратно слабейшего противника. Я приказываю выполнить эту задачу за три дня и надеюсь, что Самсонов продержится.
Он добавил, что в тылу фронта, в промежутке между 1-й и 2-й армиями формируется новая армия, получившая 10-й номер. Если не случится катастрофических событий, уже через месяц фронт силами трех армий развернет наступление на Данциг и Познань, открыв русскому оружию дорогу на Берлин.
Начальник штаба, генерал-квартирмейстер и начальник армейской артиллерии уточнили задания, распределили маршевые роты. Больше всего пополнений получил 3-й корпус, сильнее других пострадавший в гумбиненском деле.
Распустив военный совет, командующий велел Кондратенко и хронокорректорам задержаться. Сев за стол перед Романом Исидоровичем, он озабоченно проговорил:
– Генерал, вы должны понимать, что ваше направление вовсе не второстепенное. От ваших передовых позиций всего двадцать верст до правого фланга Второй армии. Пройдете десять верст – и окажетесь в тылах Макензена.
– Я все понимаю, ваше высокопревосходительство, – сказал Кондратенко. – Зажмем в тиски Макензена. Я с одной стороны, а Шестой корпус Благовещенского – с другой.
– Действуйте, Роман Исидорович, – прозрачный взгляд командующего был решителен и безжалостен. – Только помните, что задача наша изменилась – не победу одержать, а спасти Самсонова от полного разгрома. Вчера к вечеру разгромленный корпус Благовещенского в беспорядке отступил, а сам Благовещенский бежал в тыл. На левом фланге разбит и обращен в бегство корпус Артамонова. Того самого Артамонова, который под Ляоляном поднял панику и сорвал наше наступление.
– Я понял вас, Павел Карлович. Мой корпус выполнит свой долг.
– Удачи вам, – тихо сказал Ренненкампф. – Я надеюсь, что Гинденбург ослабит нажим на Самсонова, почувствовав наш удар.
В автомобиле на обратном пути Кондратенко раздраженно сетовал, что русская армия, по настоянию союзников, вторглась в Германию раньше всех разумных сроков, не закончив мобилизации, не завершив сосредоточения всех сил. Как обычно бывает в таких случаях, единственным средством исправления ситуации становились солдатские жизни.

Вечером, сидя на колокольне, Роман и Георгий наблюдали третью атаку дивизии Слюсаренко. С начала наступления русские полки продвинулись на две версты и сейчас штурмовали деревню, выстроенную между двумя озерами. Деревня горела после почти часовой артподготовки, но немцы стреляли из пулеметов по наступающим русским цепям. Наверное, каждый четвертый солдат стрелковой бригады был убит или ранен, но пехотные цепи упорно ползли вперед, навстречу винтовочным залпам и пулеметным очередям. Потом из тыла подкатили броневики и двинулись прямо на деревню, расстреливая вражеских пулеметчиков. Четыре из шести броневиков загорелись, пораженные снарядами, но почти половина пулеметов замолчала, и ротные командиры подняли солдат в штыки.
Цепь за цепью поднимались в полный рост и бежали на врага, издавая соответствующие свирепые крики. С каждым шагом солдат становилось все меньше, но живые продолжали бежать и ворвались в деревню. Следом накатывались волны резервов. Пушки и гаубицы замолчали – артиллеристы перенацеливали стволы на следующую цель.
– Я начал задумываться над этичностью наших действий, – неожиданно признался Георгий.
– История весьма далека от морали, – машинально ответил Роман. – А что именно ты имел в виду?
– Правильно ли все, что мы делаем? Где бы мы ни оказались – посылаем предков на смерть.
– Мы стараемся минимизировать потери. Если бы не наши рекомендации – убитых предков было бы намного больше. А через двести или триста лет случится катаклизм, который вообще уничтожит человечество.
– Помню, – вздохнул Гога. – Но может быть, стоило действовать иначе? Например, вернуться в Сараево и перехватить последнего террориста.
– Не поможет. Ты же видел, нужен был только повод, даже не понадобилось убивать эрцгерцога. Другое дело, как я давно понял, России не было нужды воевать с Германией. Пользу из этой войны вынесли только венгры, румыны и поляки. Стоит ли такой результат миллионов убитых?
Бой за деревню заканчивался, стрельба стихала. Пехота выходила с противоположной окраины пепелища, в тыл потянулись колонны раненых русских солдат и плененных немцев. Снялась с позиций и двинулась вперед артиллерия. Большой конный отряд поскакал по дороге на юг, обгоняя пехотную колонну.
– Такими темпами завтра действительно ударим по тылам Макензена, – прокомментировал Гога. – Что делаем дальше? Наверное, пора вернуться на базу, переодеться в революционный гардеробчик и – курсом на Смольный.
– Вообще-то правильная мысль, и действовать иначе было бы грубой ошибкой… – Рома криво усмехнулся, покосившись на спутника. – Однако я, будучи существом несовершенным и нелогичным, хотел бы посмотреть еще одно сражение.
– Опасное замыслил, самец брутальный, – хохотнул Георгий. – Кораблег-то может буль-буль сделать. Рыбок отправимся кормить. Хотя мы давно уже не бывали в опасных переделках. Аморально себя ведем – других на смерть посылаем, а сами в тылах отсиживаемся.
Он без пояснений понял, какое сражение хочет увидеть Роман, испугался немного и теперь подбадривал себя непрерывной болтовней. Не обращая внимания на фонтан его красноречия, Рома достал свой мультифункционал и вызвал звездолет. Бартольд ответил, что катер вскоре отправится за ними.

Глава 23
Битва стальных чудовищ

Восточная Пруссия не желала их отпускать. Примерно через полчаса, когда совсем стемнело, вдали затихал огонь очередного штурма, когда с минуты на минуту мог появиться катер, начались осложнения. Церквушку, превращенную хронокорректорами в наблюдательный пункт, окружил кавалерийский отряд, и несколько голосов стали громко выкрикивать их имена. Самый неугомонный, в чине поручика, даже взбежал, грохоча сапогами, по лесенке и, запыхавшись, сообщил:
– Господа, командующий послал разыскать вас.
– А в чем дело? – недовольно поинтересовался князь Георгий.
– Не могу знать, господин капитан. Генерал Ренненкампф приехал в штаб корпуса и желает вас видеть.
Пришлось, мысленно чертыхаясь, спускаться с колоколенки, врать про тяжелые травмы, не позволяющие двум бравым офицерам сесть в седло. К недавно захваченной деревне их отвезли на телеге.
Штаб корпуса разместился в чудом уцелевшем под обстрелом богатом крестьянском доме. Генералы прогуливались во дворе вокруг накрытого стола. Рядом пыхтел самовар, угрюмые пруссаки резали ломтями домашние колбасы, батраки ощипывали свеженьких кур. Ренненкампф и другие генералы из обрусевших немцев, добродушно посмеиваясь, успокаивали хозяев на своем языке: дескать, не переживайте, в России будете жить не хуже, чем в рейхе.
Увидав гужевое прибытие хронокорректоров, Павел Карлович расхохотался и простонал сквозь смех:
– Неужели так и не научились верхом ездить?!
Отговорками про вывихнутые поясницы, артрит и прочие радикулиты переубедить командующего не удалось.
За ужином Кондратенко похвастался глубоким продвижением. Он не сомневался, что утром введет в бой свежую бригаду, бросит в прорыв конную дивизию и к исходу дня завяжет бой с корпусом Макензена. В свою очередь Ренненкампф рассказал об успешных боях на правом фланге. По его словам, немецкие корпуса, почуяв опасный охват, начали отходить на юг.
Разговор был интересный, но Роман и Георгий ерзали, словно сидели на иголках. Мультифункционалы под мундирами непрерывно вибрировали – это Рагнара и Карло вызывали хронокорректоров на катер. А между тем Ренненкампфа потянуло поговорить о высоких материях.
– По существу, господа, наши солдаты сражаются за интересы народа, который не слишком любит нас, русских, – задумчиво произнес Павел Карлович. – Сегодня стало известно, что государь император Николай Александрович пообещал после победы возродить самостоятельное польское государство. Получается, что мы проливаем русскую кровь, чтобы завоевать Восточную Пруссию, Силезию, Галицию, чтобы на этих землях возникла Польша. Будут ли поляки благодарны нам?
– Это вряд ли, – вырвалось у Романа.
– Вот и я так полагаю, – согласился Ренненкампф. – Благодарности от ляхов ждать не стоит. Станут прислуживать Лондону, Парижу, даже Константинополю, но своих освободителей возненавидят.
Георгий встал и произнес длинный тост за процветание великой империи, которая разгромит всех врагов, избежит потрясений, выйдет из войны могущественнее прежнего. Он закончил весело:
– И пусть Константинополь к концу войны станет русским городом назло всем нашим недоброжелателям.
Глотая водку, Рома чуть не поперхнулся – мультифункционал снова задергался у него на животе. Хронокорректор тоскливо посмотрел в темное небо. Не хватало еще, чтобы Рагнара, потеряв терпение, вернулась на звездолет.
– Хорошо сказали, князь, – одобрил Кондратенко и обратился к Ренненкампфу: – Я докладывал, ваше высокопревосходительство, что мои орлы пленили полковника из штаба Восьмой армии.
– Помню, – командующий кивнул. – Его сейчас в разведывательном отделе допрашивают.
– Мы его тоже наскоро допросили, – сообщил Роман Исидорович. – Так вот вспомнилось к разговору о поляках. Этот полковник богохульственно проклинал поляка, сумевшего убедить Гинденбурга и Людендорфа, что москальские дурни воевать не способны, легко их обмануть можно будет. Якобы, поддавшись его красноречию, Гинденбург бросил все силы против Самсонова, оставив против нас всего три бригады. И даже вчера, когда стало понятно, что наша армия развернулась на юг, этот польский майор каким-то образом уговорил своего командующего не отвлекаться от разгрома Второй армии.
За столом раздался дружный смех. Ренненкампф осведомился, улыбаясь:
– Короче говоря, ненависть поляка помогла нам одержать победу. Как звать этого героя? Надо будет орден ему выписать. Станислава любой степени, и даже Белого Орла не жалко.
Все снова расхохотались, и только Рома сидел с озабоченным видом. Оговорка неведомого поляка насчет «москальских дурней» показалась ему знакомой.
– Сейчас доложу, как его звали, – сказал Кондратенко, достал памятную книжку, перелистал и прочитал: – Майор Генрих Вестер.
– Какой же он поляк? – удивился Павел Карлович. – Вестер – немецкая фамилия. От слова «вест», то есть «запад». Наверное, сменил свою польскую фамилию, означавшую по-польски «запад» или что-нибудь в подобном роде.
Сидевший на другом конце стола подполковник Кульбеда, белорус по национальности, неплохо знавший польский язык, сообщил:
– Запад поляки называют «заход».
– То есть на самом деле поляка зовут Хенрик Заходовский, – негромко, только для Георгия, резюмировал Рома. – Живуч, сволочь.
– Надо пристрелить его, пока до нас не добрался, – сделал вывод Гога. – И так, чтобы наверняка, с контрольным выстрелом. Или осиновый кол в сердце вогнать.
Новая забота совершенно лишила их душевного равновесия. Лишь глубокой ночью смогли они улизнуть из деревни и подать сигнал катеру. Рагнара и Карло осыпали хронокорректоров отборной руганью далекого будущего. Пришлось признать, что европейский мат за следующие столетия совершит могучий рывок, достигнув подступов к совершенству.

Поход продолжался третий день. Эскадра обстреляла турецкие порты и базы, оставляя вдоль своего курса пожары на вражеском берегу. Миноносцы перехватывали и топили крохотные шхуны, перевозившие уголь и всякую дрянь. Лишь под вечер повезло – встретили два больших турецких парохода. Офицеры на мостике зубоскалили, вспоминая удачные пиратские набеги владивостокского отряда крейсеров.
Турки остановиться не пожелали, а на броненосцах оставалось слишком мало угля.
– Топить к басурманской матери! – приказал Эбергард.
Главный калибр, конечно, в ход пускать не стали. Зашевелились установленные в бортовых казематах шестидюймовки. Флагманский «Евстафий» навел орудия на цель, однако стрелять не спешил. Согласно принципу, отшлифованному многолетними тренировками Черноморского флота, дистанцию для стрельбы сообщал флагманский артиллерист на броненосце «Иоанн Златоуст», который занимал второе место в кильватерной колонне.
Наконец на мачтах «Златоуста» поднялись флаги, сообщившие эскадре дистанцию – 27 кабельтовых. Старшие артиллеристы всех кораблей пересчитали дистанцию, после чего был открыт огонь. Ввиду несерьезности противника стреляли нечасто, но снаряды ложились точно. Войсковые транспорты загорелись, турки дружно прыгали за борт, чтобы отплыть подальше от водоворотов, сопровождавших уходящие на морское дно суда. Подоспевшие русские миноносцы выловили из воды сотни две моряков, рассказавших, что пароходы везли снаряжение для турецкой армии.
К этому часу все мины на подступах к Босфору были выставлены, вражеские караваны попрятались в портах под защитой береговых батарей, а вражеские линкоры не спешили наказать эскадру, громившую турецкое побережье. В 7.02 вечера командующий приказал взять курс на Севастополь.
Рома рассеянно смотрел сверху, как огромный корабль описывает разворот, распугивая чаек и вспарывая форштевнем гладкую поверхность моря. «Евстафий» напоминал по конструкции «Цесаревич», на котором они бывали в Порт-Артуре, – те же башни главного калибра по бортам. Отличия заключались в мелочах: три дымовые трубы вместо двух и более толстая палубная броня. Предназначенные для штурма Босфора черноморские броненосцы были лучше защищены от навесного огня установленных на высоком берегу пушек. В итоге перегруженные броней корабли получились тихоходней своих балтийских собратьев.
– Господа, адмирал приглашает вас на ужин, – почтительно произнес молодой офицер.
Как и в предыдущих реальностях, Черноморским флотом командовал давний приятель Андрей Августович Эбергард, постаревший на десять лет и получивший звание полного адмирала. Встреча мало отличалась от других, случившихся за последние дни: адмирал охал, вспоминал прошлую войну, интересовался причинами их исчезновения да традиционно завидовал, что они почти не изменились.
В первый день похода Эбергард тоскливо рассказывал о сражениях, в которых новые японские броненосцы нанесли поражения Тихоокеанской эскадре. По его мнению, Макаров действовал безукоризненно, прекрасно маневрировал и даже охватывал голову вражеской колонны. Однако сила сломила силу, а потом эскадре пришлось покинуть осажденную крепость и двинуться на самоубийственный прорыв. В том сражении погиб «Севастополь», был тяжело поврежден и ушел в нейтральный порт «Цесаревич», и только «Ретвизан» с «Иваном Грозным» сумели прорваться во Владивосток, превратив «Микасу» в груду покореженного обгорелого металла…

За столом много шутили, вспоминая удачный поход. Как бы между делом Эбергард огласил предупреждение Морского генерального штаба, сообщавшего, что турецкие ретвизаны вышли в море.
– Не иначе нас ищут, – усмехнулся командир «Евстафия» капитан 1-го ранга Галанин. – Надеюсь, найдут.
Многие согласились азартно: дескать, лишь бы встретить негодяев, а там ужо мы им зададим трепку, кузькину мать во всей красе покажем и бескозырками двенадцатидюймовыми закидаем на радость Нептуну. Редкие скептики напоминали, что преимущества в огневой мощи у русских кораблей нет. Три новых броненосца имели в бортовом залпе по 18 орудий калибра 12 и 6 дюймов да еще старенькие «Ростислав» и «Три Святителя» добавляли 4 двенадцатидюймовки, 4 десятидюймовки и десяток пушек среднего калибра. Противник же мог противопоставить им 14 двенадцатидюймовок и 10 шестидюймовок «Султана Османа», а также 10 одиннадцатидюймовок и 6 шестидюймовок «Гебена». Получалось примерное равенство стволов, хотя русские пушки были мощнее, но зато распределены по пяти кораблям.
– Подгадили нам английские союзники, – резюмировал опечаленным голосом Эбергард. – Ведь второй заказанный турками ретвизан они конфисковали, в свой флот включили. А этого монстра зачем-то поспешили передать османам.
Линкор «Решадие», заложенный по заказу Турции, действительно назывался теперь «Эрин» и ходил под британским флагом. А вот очень сильный, быстроходный и вдобавок самый длинный в мире «Рио-де-Жанейро», строившийся для Бразилии, но перекупленный турецким правительством, англичане достроили с опережением графика. Линкор уже прибыл на Черное море и был назван «Султан Осман I». Кроме того, в турецкий флот был зачислен германский линейный крейсер «Гебен», прорвавшийся в Дарданеллы через половину Средиземного моря и переименованный в «Султан Явуз Селим».
– Понятно же, для чего спешили достроить, – буркнул Роман. – Чтобы держать наш флот подальше от проливов. Для того же и «Гебена» пропустили в Турцию, хотя вполне могли бы перехватить возле Мальты. И теперь ваша эскадра, господа, будет уступать противнику, пока не вступят в строй сверхретвизаны.
Отложив вилку, командующий взял бокал, посмотрел сквозь янтарь коньяка на лампу и безрадостно произнес:
– Признаюсь, меня тоже посещали подобные соображения о британском вероломстве. Коварный Альбион веками строил козни нашему Отечеству, пытаясь ослабить Россию либо нашими руками со своими врагами расправиться. – Адмирал отмахнулся. – Ну, не будем отчаиваться. «Султан Осман» силен, однако экипаж на нем – турки, так что в бою он будет не слишком опасен. А через год вступит в строй «Императрица Мария», тогда противник вообще не посмеет высунуть форштевень из черноморского горла.
Перевод не потребовался – все знали, что проливы называются по-турецки Кара-Дениз Богаз, то есть «горло Черного моря». Во многом Андрей Августович был прав, но завтра ему предстояла встреча с очень сильным противником – тогда-то и решится, насколько плохи турецкие моряки. Хотя, безусловно, «Гебен» с его немецким экипажем следовало считать более опасным противником.
Хронокорректоры долго выбирали момент, чтобы правдоподобно намекнуть адмиралу на неизбежность скорого сражения. После ужина, когда матросы камбузного наряда подали кофе и сигары, Георгий подсел к Эбергарду и начал что-то рассказывать. Рома подошел к ним с минутным опозданием и услышал, как его напарник внушает:
– Пользуясь превосходством в скорости, они могут выйти к Севастополю раньше нас. Получится бой на встречных курсах.
– Вполне вероятно, князь, – не стал спорить Андрей Августович. – Мы предвидели такую возможность, поэтому впереди броненосцев идут крейсера, так что встреча не станет неожиданностью.
– Есть другая опасность. – Рома вклинился в разговор. – Туман, дым из труб головного линкора – подобные причины могут повлиять на точность оценки дистанции наблюдателями на «Златоусте». Хорошо бы предусмотреть случай, если «Евстафий» точно определил дистанцию, но «Златоуст» станет передавать неверные данные.
– Да-да, ваше высокопревосходительство, – подхватил Гога. – Корабль, сумевший добиться попаданий, должен поднять сигнал с указанием точного расстояния.
Недоуменно посмотрев на их взволнованные лица, командующий расхохотался и сказал весело:
– В такое трудно поверить. Хотя, как говорил покойный Степан Осипович, мания преследования позволяла вам предугадывать самые невероятные события. Ну-ну, не обижайтесь на старика. Он был великим флотоводцем и прекрасным человеком.
– Никаких обид, Андрей Августович, – заверил адмирала Роман. – Но вы все-таки подумайте о сигнале.
– Непременно, – сказал Эбергард и зевнул. – На войне случается всякое, поэтому никакая предосторожность не будет лишней.
Он действительно дал распоряжения штабным офицерам и отправился в свою каюту. Докурив сигары до половины, ушли и хронокорректоры.

Квартирный вопрос на флагманском броненосце стоял очень остро. Все свободные каюты были заняты старшими офицерами свиты командующего. Романа разместили на постой в каюте лейтенанта, стоящего ночную вахту.
Перестелив койку, он стянул сапоги и лег, не снимая мундира. Хотелось спать, но мешали тревожные раздумья о завтрашнем сражении. «Евстафий» попадет под обстрел, а снаряд – дура, не многим умнее суворовской пули. Пробьет броню – и нет хронокорректоров, а вся операция насмарку. Придется красотке Кориандре готовить новых исполнителей. Вообще-то ему не хотелось погибать даже независимо от перспектив операции. Рома надеялся вернуться в будущее – пусть изменившееся, но родное и понятное.
В попытке отогнать опасения он стал вспоминать последние дни на звездолете. Экипаж был встревожен их подозрениями насчет Вестера-Заходовского. Альтаира не сомневалась, что конкуренты продолжают попытки воздействовать на будущее. В отличие от нее Бартольда потрясло известие, что конкуренты умеют пеленговать работу хронодвигателей.
– Пока мы побеждаем их, – самодовольно напомнил Гога. – Но решили вражеского исполнителя убить при следующей встрече.
– Ваше везение не беспредельно, – беспомощно проскулил Бартольд. – Они могут запеленговать работу Машины, точно вычислят, в каком времени находится «Мечтатель», и внезапной атакой нас уничтожат.
– Не так просто, – успокоил его Лантаниум. – Им придется выйти в обычное пространство, и несколько минут они будут нас искать. Врасплох не застанут.
Слова командира не слишком успокоили шизофреничных потомков. Пользуясь общим смятением, Рома постарался выведать полезную информацию. Небрежно, как бы невзначай, он осведомился:
– Вы хотя бы представляете, кому принадлежит экипаж другого звездолета?
Отрицательно покачав головой, Рагнара буркнула:
– Когда мы стартовали, строились корабли в Америке, Китае, Халифате.
– Подозреваю, что ускорить катастрофы могли только полные психопаты, – подумал вслух Гога. – Другими словами, талибы.
– Что ты можешь об этом знать?! – раздраженно вскричала Кориандра. – Зачем надо было талибам посылать своего агента к правителям вашей страны и грозить грибовидным облаком?
Никто не понял, почему Роман, услыхав эти слова, так странно улыбнулся. Меньше всего были они готовы заподозрить, что варвару, случайно попавшему на звездолет, давно известно про те события.

Он долго ворочался, заснул не скоро и был безжалостно поднят вернувшимся на рассвете хозяином каюты. Без аппетита поковыряв омлет, Роман выпил много кофе, чуток взбодрился, но чувствовал себя неуютно. Гога тоже пребывал не в своей тарелке. Взобравшись на нижнюю площадку фок-мачты, хронокорректоры топтались в тесном пространстве, мешая несшим вахту матросам. Оба молчали, только часто поглядывали на часы и нервничали все сильнее по мере приближения полуденного времени.
Над морем стлался туман, ограничивший видимость, но можно было разглядеть крейсера, развернувшиеся в трех-четырех милях впереди колонны линкоров. Точно по расписанию, в 11.40, на крейсере «Алмаз» заморгал прожектор. На мостике прямо под мачтовой площадкой кто-то закричал:
– «Алмаз» передает «вижу дым»!
Спустя минуту-другую на мостике сделалось тесно – появились командующий, весь штаб, старшие офицеры броненосца. Хронокорректоры оставались на мачте, надеясь первыми разглядеть противника с более высокой точки, но потом все же решили присоединиться к остальной компании.
Кто-то возбужденно рассказывал:
– Сначала услышали совсем поблизости переговоры по радио, теперь вот крейсера их заметили. Скоро и мы увидим.
На броненосце свистели боцманские дудки, звонила рында. Матросы бегом спешили к местам боевого расписания. Одна за другой оживали, принимаясь шевелить орудиями, башни главного калибра.
Вскоре после полдня с мачты закричали:
– Большой дым по курсу!
Чуть позже дальномерщики добавили, что расстояние до противника составляет 70 кабельтовых. Ежеминутно дистанция сокращалась на 4–5 кабельтовых, так что вскоре даже хронокорректоры разглядели шедшие навстречу корабли. Русские крейсера выписывали заумные пируэты, спеша убраться с линии огня линейных исполинов.
В четверть первого Эбергард приказал начать последовательный поворот. «Евстафий» ушел влево, развернув навстречу вражеским линкорам ощетинившийся стволами правый борт. Вслед за флагманом повернул «Иоанн Златоуст», поднявший сигнал, означавший, что расстояние до головного неприятельского корабля составляет 62 кабельтова. Третьим в колонне шел «Пантелеймон», переименованный после того, как взбунтовавшийся в 1905 году экипаж опозорил прежнее название «Потемкин».
Изумленно взглянув на предугадавших эту ситуацию сухопутных офицеров, Эбергард заорал:
– Какие, в звезду, шестьдесят кабельтовых?! Шестьдесят было пять минут назад! Поднять сигнал «сорок пять»!
Видимо, флагманский артиллерист на «Златоусте», с огромной погрешностью определивший дистанцию, приказал открыть огонь. Первые факелы пороховых газов вытекли из бортовых шестидюймовок. С опозданием на секунды выстрелили по одной пушке из каждой башни главного калибра.
– С перелетом бьет, сукин сын! – отчаянно прошипел Галанин и обратился к Эбергарду: – Разрешите открыть огонь по верному прицелу.
Адмирал мрачно кивнул и приказал кому-то передавать правильную дистанцию по радио.
– Разойтись бы по разным отсекам, – совсем тихо предложил Гога. – Чтобы одним снарядом обоих не вынесло.
– Шаг назад – и мы в рубке. – Роман действительно попятился. – Встанем за разными траверсами – придется басурманам два снаряда на нас потратить.
Кадровые моряки вовсе не собирались уходить с мостика, поэтому хронокорректоры постеснялись прятаться под броней рубки. К тому же противник пока не стрелял, так что непосредственной опасности не было.
Оглушительно взревели орудия главного калибра, выбросив три снаряда в сторону головного линкора неприятеля. Хотя из каждой башни выглядывали два двенадцатидюймовых ствола, пушки стреляли поочередно. При сдвоенном залпе чудовищная сила отдачи могла повредить механическую часть.
Головной линкор тоже начал отворачивать, ложась на курс, параллельный русской эскадре. Роман навел на него бинокль, чтобы разглядеть получше, но в этот момент снаряды «Евстафия», проведя в полете около четверти минуты, разорвались около мишени. Возле турецкого линкора поднялись огромные, с линкор размером, водяные стены, сквозь которые сверкнула ярко-красная вспышка – верный признак, что хотя бы один снаряд ударил в броню.
Сразу несколько голосов прокричали восторженно и возбужденно:
– Попали… Есть попадание… Взорвался на броне!
Фонтаны воды рассыпались брызгами, и стало понятно, что головным идет «Султан Осман» английской постройки. Определить это было несложно по нагромождению башен на палубе. Вслед за ним повернул на зюйд «Гебен» – никто из русских офицеров не называл его «Султан Селим». Формально подняв турецкий флаг, линейный крейсер оставался кораблем германского флота, на нем по-прежнему служила немецкая команда.
Закончив поворот, «Гебен» тоже дал залп из пяти башен – к общему удивлению, было видно, как над линейным крейсером поднялись пять темных точек и полетели в сторону «Евстафия». Снаряды легли с небольшим недолетом, лишь поднятые ими водяные фонтаны пролились на палубу флагманского броненосца.
«Евстафий» повторно выстрелил главным калибром, из казематов застучали шестидюймовки. Эбергард осведомился с искренним недоумением:
– Господа, вы тоже видели, как в нас летят снаряды? Как такое возможно? Ведь снаряды летят быстрее звука, их нельзя увидеть, как нельзя увидеть летящую пулю!
– Снаряды были нацелены точно в нас, поэтому мы наблюдали только перемещение по высоте, – объяснил физик Мамаев, известный на корабле как штабс-капитан Кагебеев. – Угловое перемещение по вертикали происходит сравнительно медленно, поэтому снаряды видны невооруженным глазом.
Адмирал удивленно поднял брови, но тут вокруг снова закричали о новых попаданиях. Штабной капитан 1-го ранга Павлик Остелецкий принялся рассказывать Эбергарду, что, пока тот разговаривал с пехотинцами, в «Османа» попали два шестидюймовых снаряда, а залп главного калибра накрыл цель, но прямых попаданий не было. Галанин перебил его жалобой, что «Златоуст» не спускает сигнал неправильной дальности, а также дублирует свою ошибку по радио, заглушая передачу с антенн «Евстафия». Дистанция тем временем сократилась до 39 кабельтовых.
«Иоанн Златоуст» и «Пантелеймон» продолжали стрелять с перелетом, «Осман» редко и неточно выбрасывал залпы по три-четыре снаряда. В отличие от турок немцы хорошо пристрелялись, выпуская пятиснарядные залпы в минуту. Второй залп упал с перелетом, а затем начались попадания. Убедившись, что очередные снаряды «Евстафия» поразили «Османа», командующий приказал офицерам покинуть мостик и войти в бронированную рубку.
Здесь было спокойнее, хотя по цусимскому опыту все знали, что осколки могут влететь через амбразуры. Тем не менее, других укрытий не имелось. По телефону доложили, что два снаряда с интервалом в минуту попали в каземат среднего калибра, убиты два офицера и дюжина матросов, есть раненые. Затем оказалось, что снаряд второго залпа, пролетая над броненосцем, повредил трубу и порвал антенны, поэтому радиосвязи пока нет.
Башни «Евстафия» продолжали выпускать по залпу в минуту. «Султан Осман» получил не меньше десятка попаданий, в районе трех кормовых башен разгорался пожар, была сбита передняя труба. Эбергард гневался: дескать, мы стреляем по турку, а немец нас бьет безнаказанно. Тут, к общей радости, пришло сообщение, что «Златоуст» наконец-то исправил свою ошибку, и теперь остальные броненосцы тоже открыли огонь с правильным значением прицела.
В бинокль было видно, что разрывы окружают оба вражеских линкора. Вероятно, замыкавшие строй русские броненосцы не видели ушедшего вперед «Османа» и навели свои пушки на «Гебена». Последний, попав под обстрел, прекратил огонь по русскому флагману и выпустил залп в «Пантелеймона».
– С этим ублюдком сами справимся, – брезгливо произнес адмирал. – Еще пару залпов – и конец ему. Передайте на «Златоуст» и «Пантелеймон», чтобы стреляли по «Гебену».
На седьмой минуте боя снаряд «Османа» все-таки угодил в заднюю надстройку «Евстафия», разнес в щепы шлюпку, вызвал пожар в матросском кубрике, убил четверых моряков и вывел из строя зенитную пушку. Старший артиллерист броненосца доложил, что громадный турок английского происхождения получил не менее шести снарядов большого и полтора десятка среднего калибра, в носовой части «Султан Осман» имеет обширную пробоину чуть выше ватерлинии, вторая носовая башня прекратила стрельбу, из трех кормовых башен время от времени стреляет лишь одна.
Похоже было, что головной ретвизан превратился в безответную мишень. Направив бинокль на «Гебена», Рома с удовлетворением увидел яркую вспышку взрыва в средней части линейного крейсера. Море вокруг немецкого корабля кипело от непрерывно падающих снарядов. Пять башен «Гебена» ритмично, с интервалами в 40–50 секунд, выбрасывали языки пламени, отправляя снаряды в броненосцы, шедшие в кильватер «Евстафию». Падения вражеских снарядов Рома не видел – обзор заслоняли трубы и надстройки флагманского корабля.
Обстановку прояснило донесение с кормового мостика:
– Два попадания в «Иоанна Златоуста», есть повреждения и потери. «Гебен» получил от пяти до восьми попаданий главным калибром и вдвое больше – средним.
– Продолжать расстрел «Османа», – приказал Эбергард. – Увеличить ход до семнадцати узлов.
Распоряжение запоздало. Неприятельские корабли, двигаясь на два-три узла быстрее русской колонны, неуклонно обгоняли эскадру. Хотя дистанция сократилась до 38 кабельтовых, «Осман» оказался впереди «Евстафия» и вскоре должен был очутиться в мертвой зоне для кормовой башни черноморского флагмана. Теперь все снаряды русских пушек попадали в кормовую часть турецкого ретвизана. Комендоры «Евстафия» пристрелялись, и попадания становились все чаще. Гога шепнул Роману:
– Хорошо бы очередной снаряд угодил ему по винтам. Если потеряет ход, можно будет потопить или даже взять на буксир.
– Меньше читай фантастику про попаданцев, – насмешливо фыркнул Рома.
Радужным мечтам не суждено было сбыться, хотя в корме «Султана Османа» не прекращался пожар, упала задняя труба и даже – на сей счет уверенности не было – взорвалась одна из башен. Неожиданно прекратив огонь, «Гебен» вильнул вправо и, резко увеличив скорость, исчез в тумане. Турки не сразу поняли, что брошены союзниками, но, получив еще пяток снарядов, тоже пустились наутек. Обратившись в бегство, «Султан Осман» развил скорость не менее 19 узлов, то есть ни один русский броненосец не способен был его догнать.

Эбергард и остальные офицеры в рубке решили, что противник выполняет хитрый маневр, намереваясь повторить нападение на эскадру. Следующие пять минут эскадра продолжала держаться прежнего курса, двигаясь перпендикулярно бежавшему врагу. Роман и Гога сорвали голоса, убеждая командующего бросить в погоню миноносцы и хотя бы проследить за неприятелем, а при благоприятном стечении обстоятельств даже торпедировать поврежденные корабли германо-турецкого флота.
– Господа, невозможно, чтобы немцы бежали после жалких семнадцати минут перестрелки, – увещевал их адмирал. – Они сейчас вернутся.
Он все-таки приказал изменить курс, но туман сгущался, эскадре пришлось уменьшить обороты. Эсминцы пошли в погоню, но через час отрапортовали, что противник уходит на Босфор и что выйти в атаку не смогли, потому как были обстреляны шестидюймовыми пушками.
К этому времени стало известно, что «Златоуст» сильно поврежден, часть машин пришлось остановить. Махнув рукой, Эбергард приказал ложиться на обратный курс. Около двух часов дня ветер разогнал туман, и стал виден маяк на мысе Сарыч – самой южной точке Крыма. Короткое морское сражение так и будет названо историками – бой у мыса Сарыч.
– Ладно, не расстраивайся, – утешая не только друга, но и самого себя, сказал Георгий. – В конце концов, не так уж плохо получилось.
– Неплохо, но могло быть лучше, – грустно проворчал Рома. – Не терпится мне почитать книжки про это сражение.
Гога заверил его: дескать, скоро почитаем. Осмотревшись, он удостоверился, что никто посторонний не слышит их, и добавил:
– Я все время вспоминаю разговор о втором звездолете и Вестере-Заходовском. И нам, и потомкам кажутся странными действия конкурентов. Но что, если та экспедиция тоже выбрала исполнителя из близкого к нам времени?
– Почти наверняка так и было. Ну и что?
– А то, что Заходовский, как и мы, пытается изменить прошлое на базе собственных взглядов об исторической справедливости.
Подумав над его словами, Рома согласился:
– Насколько я представляю психику польских нацистов, он должен люто ненавидеть нашу страну. Будет гадить нам изо всех сил.
Вестовой позвал их на банкет, устроенный в кают-компании по случаю первой морской победы в этой войне. Интересный разговор пришлось отложить, хотя главное решение было принято раньше: Заходовского следовало убить при ближайшей возможности.

Глава 24
Невозможная встреча

Теперь уже всем, в каком бы веке они ни родились, было понятно, что хронокорректоры должны вернуться в ноябрь 1917 года и вновь попытаться отменить Гражданскую войну. На сей раз им предстояло действовать в изученной обстановке и разговаривать с теми же людьми, заранее представляя ответные реакции собеседников.
Задача казалась проще, чем при подготовке первого внедрения, к тому же хронокорректоры привыкли к прошлому, так что нервы почти не шалили. Однако исполнители продолжали шлифовать детали, чтобы явиться в эпоху революции без проколов. Отсрочки казались досадными, но Роман и Георгий не желали допускать ошибок.
Заглянув в доходный дом на Большой Бронной осенью 1898 года, они забрали мундиры из прачечной. Им предстояло путешествие на четверть века вперед, но хронокорректоры не собирались расходовать ресурс мультифункционалов. Поэтому в 1925 год они отправились на звездолете.
– Зря вы не доверяете моим устройствам, – обиделся Бартольд. – Я смог усовершенствовать малый хронодвижок. Теперь вам гарантированы перемещения во времени на шестьдесят лет, а то и чуть больше.
– Не будем рисковать, – уклончиво сказал Гога. – Мы безусловно доверяем тебе и твоим девайсам, но ресурс надо экономить на случай каких-нибудь неожиданностей.
– Предусмотрительные варвары боятся, что противник сможет повредить звездолет, – злобно произнесла Альтаира. – Меня уже тошнит от этой парочки.
Она ошиблась. Исполнители задумали бежать в будущее на максимальную дальность, если окажется, что не способны выполнить правильную коррекцию. Мультифункционал забросил бы их в сравнительно цивилизованные времена, и в конце 70-х годов они рассчитывали повторить воздействие на реальность.
Однако пока следовало сделать все возможное в революционной эпохе.

Февраль выдался морозный, рано спустившийся вечерний сумрак и мелкий снежок делали их незаметными на городских улицах. Москва снова изменилась, меньше стало людей в хорошей одежде, но звенели трамваи, конные повозки на мостовых катились вперемежку с автомобилями. На Тверской горели вывески рожденных нэпом ресторанов и магазинов.
Торгсин они нашли буквально сразу и поменяли золотые монеты на сотенные купюры с профилями Ленина. Дизайн денежных знаков был непривычен – в этой реальности большевики нарисовали банкноты, каких не было в прежней версии Вселенной.
За триста рублей хронокорректоры неплохо пообедали в кафе, хотя нэпманы за соседними столиками неодобрительно посматривали на солдата и матроса. Видать, не по чину заведение выбрали. Роман весело подмигнул толстой тетке с лицом деревенской торговки. Та презрительно отвернулась. Рома засмеялся, вызвав тихое негодование публики.
Ставшая почти родной лавка Демьянова и Дальского сменила вывеску, теперь она называлась «Коммерческий магазин «Красный букинист» гр-на Б. Борзенко». Покупателей в просторном помещении насчиталось всего трое, а книг на стеллажах было не меньше, чем до диалектического материализма.
Первой бросилась в глаза брошюрка Парского «Бои с германским наступлением возле Нарвы и Гатчины». Роман отложил издание, рассудив, что в тех боях им участвовать опять придется. Следующими трофеями стали воспоминания Антонова-Овсеенко, немецкого фельдмаршала Гинденбурга, сборник военных статей Троцкого, двухтомное издание «Мирные переговоры в Брест-Литовске», «Чехо-словаки и эсеры» некоего Б. Шмераля, «Некоторые факты и итоги четырех лет Гражданской войны», статьи и речи Ленина, «Военная интервенция Антанты», «Кронштадт и Питер в дни революции» Раскольникова, «Балтийский флот в мировой войне» старого друга Эссена.
Пролистав книги, он обнаружил массу необходимых сведений, включая даты событий, случившихся в этой реальности. Собственно говоря, хронокорректоров интересовали только события первых послереволюционных месяцев, поскольку затем история пойдет по совсем иным сценариям.
Улыбаясь, он поискал взглядом Георгия. Тот стоял у кассы, поглаживая немаленькую стопку книг и оживленно беседуя с человеком громадных размеров – вероятно, с самим гражданином Борзенко.
Когда Рома подошел к ним, книгопродавец залез на табуретку, нашел какую-то книжку, протянул Георгию и прокомментировал:
– Буквально вчера получили. Тифлисское издание. Ограниченный тираж.
На мягкой обложке было напечатано имя автора – генерал-майор Денстервиль – и название: «Преступления британского империализма на Кавказе и в Персии». Невольно улыбнувшись, Рома поделился сомнениями:
– Не думаю, чтобы оригинальное издание называлось так же.
– Очень сомнительно, – согласился Гога. – Но времена дикие, законов о копирайте нет… Хотя и в более культурные времена издатели не гнушались менять названия без разрешения автора.
Вопрос об авторских правах для человека времен застоя представлялся несерьезным, поэтому Роман просмотрел книги, которые выбрал его напарник. Названия выглядели многообещающе, даже если были отредактированы издателями. Воспоминания о боях против Корнилова и белополяков, о разгроме контрреволюционного подполья, «Записки красного партизана», «Я воевал на черноморских линкорах», «Варшавский поход» Тухачевского, слащевские мемуары «Конец белого Крыма», несколько книг о Гражданской войне на Кавказе и в Закаспии, а также иллюстрированное издание «Танки Рено и Марк – кровавые гиены Антанты».
– Вполне достаточную библиотечку собрали, – мысленно подсчитав оставшиеся совдензнаки, провозгласил Роман. – А как поживают прежние владельцы магазина господа Демьянов и Дальский?
Борзенко поперхнулся и, опустив взгляд, принялся крутить ручку кассовой машинки, подсчитывая общую цену покупки. Выбив чек, он буркнул неохотно:
– Начитались вестернов, решили в ковбоев поиграть. Вроде бы где-то на Кубани на буденовцев нарвались.
– Белогвардейский вестерн – это непростой жанр. Можно сказать, опасный… – Гога протянул ему купюры и мелочь. – Будьте здоровы. Может быть, еще заглянем на днях.
На Большую Бронную они возвращались в полной темноте, сжимая пистолеты в карманах. В любую минуту ждали нападения Заходовского, чьи хозяева умели пеленговать работу хронодвижков. Однако и на сей раз беда стороной обошла – ни в 25-м, ни в 98-м никто в их сторону не выстрелил. Только конторщик неодобрительно поглядел на солидных господ, которые таскаются по ночам в солдатском тряпье.
Заперевшись, они жадно набросились на книги, перелистывали в поисках нужных дат и событий, затем отбрасывали, чтобы схватить другую. Хватило часа, чтобы составить хронологическую таблицу и сделать вывод: обе революции 1917 года все-таки случились.
Хотя мировая война шла для императорской власти не столь неудачно, как в исходной реальности, но Познань взять так и не смогли, потом отступили до самой Варшавы. Голод и неразбериха в тылу спровоцировали мятеж измученного народа, генералы и депутаты заставили царя отречься, Временное правительство власть не удержало. Волна убийств офицеров и генералов на сей раз получилась не столь ужасающей, но без кровопролития не обошлось. После долгого противостояния большевики 23 октября прогнали Керенского, 16 ноября Корнилов покинул Быхов, 18 ноября в Ставке на глазах бездействующего главкома Крыленко пьяная толпа растерзала генерала Духонина. Дальше кровавый бульдозер покатился по стране, погубив миллионы сограждан: корниловцы, петлюровцы, румыны, поляки, чехи, десанты Антанты на Кавказе и в Архангельске, японская оккупация Сибири, расколотое казачество, поражение под Варшавой, штурм Перекопа. Ну и мелкие штрихи вроде массовой эмиграции, тифа, миллионов беспризорников, поволжского каннибализма на почве голода и всеобщего одичания.
Швырнув на стол недочитанную книгу, Роман мрачно изрек:
– Пятнадцатого ноября – самый поздний срок – мы должны прибыть в Быхов с полком надежных войск.
– Дедлайн, – неохотно согласился Гога. – Прямо сейчас отправимся, или поспим, а завтра с утра покушаем у Тестова или в «Эрмитаже»?
– На всю Гражданскую войну впрок не нажремся, – отмахнулся Рома. – Поспим на звездолете.
Они заперли сундуки, чтобы прислуга не обнаружила во время уборки книги, изданные в следующую четверть века. Затем вызвали катер, оделись потеплее, потому как ноябрь будет морозный.
Прячась под козырьком подъезда, Рома бесцельно рассматривал улицу сквозь завесу крепчавшего дождя. Гога пытался заговорить о чем-то, но понял напрасность усилий: исполнитель Мовитц погрузился в собственные мысли, отчего выглядел жалким и беспомощным. Георгий знал такое выражение лица – не раз видел в зеркале, когда вспоминал бездарную свою жизнь.

Одиночество сделало его существование бессмысленным и наполненным лишь болью потерь. Отправившись добровольцем воевать «за речку», он искал смерти, но смог обрести лишь новые утраты.
Роман монотонно приходил в институт, читал лекции, проводил семинары, принимал экзамены. Студенты придумали какое-то глупое прозвище в связи с постоянно мрачным лицом доцента Мамаева. Подобные мелочи совсем его не волновали. Изредка, не каждый вечер и даже не каждую неделю, он заставлял себя сесть за стол и покрыть закорючками вычислений очередную страничку черновиков. Злобная судьба лишила его родных, и докторская диссертация стала бессмысленной, как и вся жизнь.
В последний день летней сессии, когда Москву начали зачищать от всякой шушеры накануне Олимпиады, Романа неожиданно вызвали к проректору по науке. Холеный профессор был бледен и опасливо старался не смотреть на Горюнова. Впрочем, войдя в кабинет, Роман не знал, что здоровяка в клетчатой тенниске зовут Горюнов.
– Вот, познакомьтесь, Роман Витальевич… товарищ из компетентных органов желает с вами побеседовать.
Особых грехов за собой Рома припомнить не мог, но кое-какие крамольные разговоры с коллегами и друзьями случались. Хотя не 37-й год на дворе и за такое больше не сажают. А вот на проректора жалко было смотреть. Старик явно терялся в догадках: то ли доцента Мамаева посадят за неведомые преступления, то ли будут вербовать, и он расскажет на Лубянке про темные делишки институтских взяточников.
Покинув храм науки, они нашли пустую скамейку в сквере, и дядька, достав из кармана тенниски удостоверение, назвался майором Горюновым. Посочувствовав печальным обстоятельствам Романа, чекист многозначительно произнес:
– Ваше поведение представляет интерес для компетентных органов. Вы недовольный, но не диссидент. Собираете сведения по истории оружия.
– Это запрещено?
– Комитет заинтересовался вами, но я не сказал, что мы считаем вас врагом.
По лицу Горюнова промелькнула усмешка, Мамаев же забеспокоился всерьез. Он со школьных лет интересовался историей ХХ века и военной техники, собирал фотографии кораблей, самолетов, орудий, танков, обмундирования. Подобные коллекции при желании можно было подвести даже под статью о шпионаже.
– Нам известно, что вы в разговорах говорили: дескать, хорошо бы подправить нашу историю, – продолжал майор. – Как вы представляете возможные исправления истории?
Была не была, подумал Роман, они знают слишком много. Он сказал уклончиво:
– Наша страна заслуживает лучшей судьбы. Сколько было всяких ошибок, неудач, лишних потерь. Весь мир был против нас. Не только я – многие люди думают о таком. Мол, если бы можно было как-то поумнее что-то сделать в прошлом.
Покривившись, чекист пренебрежительно предложил:
– Например, пробраться в Кремль числа так двадцатого июня и втолковать Усатому, что немцы послезавтра нападут.
– Двадцатого поздно, – возразил Роман, огорошив собеседника. – Приказ привести Красную Армию в боевую готовность был отдан двенадцатого июня. Но даже десяти дней оказалось мало, чтобы войска из тыловых районов успели развернуться вдоль границы.
Майор был несомненно ошеломлен и осведомился, нахмурившись:
– Откуда вам это известно? Маршал Жуков пишет…
– Жуков хитрит, старается умолчать о собственных промахах. Важные сведения содержатся в мемуарах маршалов Василевского и Баграмяна.
Сердито прервав его, майор недовольным тоном произнес:
– Ну, довольно. Нам известно ваше нездоровое отношение к некоторым деятелям прошлого. Питаете симпатии к тем, кто были осуждены разными партийными форумами. Совсем не признаете авторитетов, до всего сами докопаться хотите.
– Сомневайся во всем, как говорил великий Карл Маркс!
Покачав головой, Горюнов стал расспрашивать, какие именно изменения в прошлом считает необходимыми уважаемый товарищ Мамаев. Слушая ответы Романа, майор вставлял дельные советы, изредка говорил, что в современности дела неважно пошли, народ пьет и ворует, даже партийные руководители взятки берут, интеллигенция вообще против Советской власти зубы точит, все меньше честных людей верят в идеалы марксизма-ленинизма.
В следующий раз они встретились через неделю на конспиративной квартире в старинном доме на Кировской. Кроме Горюнова на явке присутствовал его начальник в звании полковника. Роман принес написанные от руки предложения по вариантам изменения отечественной и мировой истории, хотя плохо понимал, на кой черт это нужно. Машины времени на Лубянке быть не могло, хотя на Лубянке порой происходили самые невероятные события. Два чекиста, не встретив особого сопротивления, склонили Романа к сотрудничеству, взяли подписку о неразглашении, после чего рассказали кое-что поинтереснее, чем просто машина времени.
В марте 1935 года в Кремль непонятным образом проник человек, говоривший с польским акцентом и поведавший, что спустился с космического корабля, который прибыл из далекого будущего. Он требовал встречи со Сталиным, но в Кремле после убийства Кирова стало строго. Работники секретариата вызвали охрану. Под дулами ручных пулеметов поляк обматерил собеседников, назвал проклятыми москальскими большевиками, а также предсказал катастрофу в виде множества грибовидных облаков. После этого незнакомец исчез, не оставив следов.
Спустя год с небольшим, в июле, странный мужчина попытался войти в Кремль, подвергнув охранников гипнозу. Сотрудникам НКВД он сказал, что не человек, а машина-робот, что управляют его действиями люди на невидимом с Земли космическом корабле, причем прилетели они опять-таки из будущего. Так называемый зонд-«оборотень» активной разведки оставил письменное заявление, где говорится, что в будущем наша страна ослабнет и по этой причине человечество погибнет в ядерной войне. Затем он также исчез, но несколько иным способом.
Роману дали почитать копии старых документов с показаниями очевидцев, а также фотокопии двух страниц, якобы написанных «оборотнем». Его потрясли идеально ровные строчки, четко подогнанные под оба края текста. Подобного качества печати не могла бы добиться самая лучшая машинистка, и даже при типографской печати случаются помарки. Рома начал верить безумным рассказам чекистов, но не понимал, при чем тут он.
– Дело не закрыто вот уже почти полвека, – сказал полковник. – Есть подозрение, что люди будущего, потерпев неудачу при личных визитах, попытаются завербовать для подобной цели кого-то из наших современников. Мы надеемся, что они выберут человека, мечтающего изменить прошлое нашей страны, чтобы подарить Отечеству более благополучное будущее.
Горюнов подхватил:
– Мы готовим нескольких людей, на которых могут выйти пришельцы из космоса, или из будущего, или хрен знает откуда они явились. Предлагаем вам присоединиться к этой команде.
Он согласился, хоть и не до конца поверил услышанному. С этих дней жизнь его приобрела подобие смысла. Он готовился к встрече, в реальности которой сильно сомневался. Отбирал книги, журнальные статьи, продумывал сценарии воздействия на реальность. Раз в неделю, по субботам, Роман отчитывался перед чекистами. На очередной встрече Горюнов дал ему подробное жизнеописание всех мамаевских предков до середины прошлого века – в том числе установленные места работы и проживания.
– Возможно, пригодится, – сказал майор.
Однажды на улице к нему подошел странный человек и неестественно правильно, без эмоций, выговорил:
– Мамаев, мы знаем, что вы хотите изменить будущее. Мы дадим вам возможность это совершить.
Ему разрешили зайти домой, чтобы взять чемодан с бумагами и личными вещами. Чемодан был собран давно. Заскочив в туалет, Рома написал записку для Горюнова. Больше он в свою квартиру не возвращался и не знал, нашел ли контрразведчик его послание.
На звездолете ему ввели в память дополнительные знания, научив немецкому и французскому языкам, а также улучшив его довольно посредственный английский. Романа обучили обращению с мультифункционалом и долго внушали, как он должен действовать в прошлом. Инструкции были совершенно идиотские, но Рома быстро убедился, что спорить с потомками нет смысла – люди будущего не понимали простейших вещей и совершенно не знали историю. Поэтому он притворился покорным исполнителем и был переправлен в Питер 1917 года. Было страшно, происходящее казалось противоестественным, а задача – невыполнимой, однако время поддавалось упорному продуманному нажиму.
Вечером 12 ноября, как положено осенью, рано стемнело, на Питер сыпался мокрый снег. Катер высадил исполнителей в обширном парке, окружавшем Смольный. На газонах отдыхали солдаты, матросы, вооруженные люди в гражданском, стояли пушки, военные повозки, походные кухни, санитарные фургоны, даже броневики.
Парадные входы главного штаба революции надежно охранялись, часовые проверяли документы, но хронокорректоры не собирались объясняться с охраной. Закинув добытые в Маньчжурии карабины, они зашагали по аллее к знакомой двери на кухню, где они в прошлый раз получали провиант для батальона.
Не вызывая ничьих подозрений, матрос и солдат прошли через громадное помещение среди кипевших котлов и суетившихся поваров. Приветливо кивая встречным, они поднялись по лестнице на верхний этаж, где разделились. Гога двинулся в кабинет Дзержинского, а Рома снова пошел к наркому по делам национальностей.
Стоя вполоборота к распахнутой двери, Сталин согнулся над письменным столом, читал какие-то документы, время от времени черкая красным карандашом по машинописным строчкам. Рядом топтались хмурые сотрудники. Закончив чтение, нарком протянул им бумаги, сказав:
– Перепечатать и в секретариат.
Двое вышли, а Сталин раскурил трубку, поправил наброшенную на плечи солдатскую шинель и вопросительно посмотрел на незнакомого верзилу в морской форме под расстегнутым полушубком.
– Вы ко мне, товарищ?
Ситуация повторялась, как дежавю. Подавив улыбку, Роман повторил уже произносившуюся фразу:
– Разрешите высказать некоторые соображения. Вопрос важный. Не для наркомнаца, но для члена ЦК.
На худом, покрытом оспинами лице мелькнула гримаса недоумения. Подергав усом, нарком выпустил густой никотиновый дым, присел на край заваленного бумагами стола и вдруг, почему-то развеселившись, воскликнул:
– Не может быть! Кагебеев, это вы?! В этом мундире я вас не сразу узнал!
Слова застряли между пересохшими связками гортани. Рома ждал чего угодно, только не подобной реакции. Сталин в принципе не мог узнать его, тем более не могла быть известна будущему всесоюзному диктатору новая фамилия хронокорректора. Они были знакомы в совсем иной реальности, где он был еще Мамаевым, однако та версия истории давно исчезла, уничтоженная множеством грубых воздействий на время!
Сбитый с толку Рома тупо молчал, совершенно не представляя, как продолжать столь загадочно начатый разговор. Впрочем, нетрудно было догадаться, что нарком относится к нему благожелательно. Машинально ответив на крепкое рукопожатие, Мамаев-Кагебеев растерянно пролепетал:
– Простите, но разве мы прежде встречались?
– Да-да, помню, вы должны делать вид, как будто мы не знакомы. – Народный комиссар добродушно расхохотался. – Слушаю вас, товарищ. С чем пожаловали?
Ситуация становилась предельно сюрреалистической. До сих пор, оказавшись в прошлом, они знали больше, чем люди того времени. Сейчас обстоятельства перевернулись вверх тормашками – Сталин знал что-то, неизвестное самим хронокорректорам. Кое-как собравшись с мыслями, Роман попытался воспроизвести свои давние слова, сказанные в этом самом кабинете:
– Товарищ Сталин, в частях, которые отправляются на захват Ставки, слишком много анархического элемента. Матросы и солдаты натерпелись от офицеров за годы службы, поэтому готовы без разбору стрелять и бить штыками каждого, на ком увидят погоны. Крыленко не сможет удержать эту стихию, да и сам он офицеров ненавидит. К тому же первый отряд следует послать не в Могилев, а в Быхов, чтобы не позволить бежать Корнилову, Деникину, другим генералам.
– Центральный комитет и Совнарком видят эту опасность, – кивнув, задумчиво произнес нарком. – Какие меры вы предлагаете?
– Двинуть на Быхов надежные дисциплинированные части… – начал Роман.
Он замолчал, смущенный взглядом Сталина. Тот, улыбаясь, смотрел мимо него на дверь кабинета, потом снова засмеялся и сказал, помахивая дымящейся трубкой:
– Ну я так и знал, что мнимый грузинский князь тоже пожалует!
Обернувшись, Роман увидел перешагнувших порог Дзержинского и Гогу.
«Не может этого быть, – подумал Рома в полном отчаянии. – Никак не может он знать нас обоих! Черт бы побрал эти парадоксы времени, что вообще происходит?!»
Георгий тоже вид имел не самый умный. Тем не менее, вожди революции ждали, что они скажут. Вздохнув, Роман заговорил, Гога вставлял свои замечания в нужное время. Их выслушали, сочли советы полезными, приказа расстрелять провокаторов не последовало.
Все в этой сцене было неправильно, и хронокорректоры совершенно не представляли, в какую реальность их занесло. Дурные предчувствия подсказывали, что время готово преподнести новые сюрпризы.

Октябрь 2011 – февраль 2012